De profundis clamavi

Степан появился в деревне неожиданно. Как ни странно, его появление не вызвало ни у кого удивления. Просто однажды днем по главной улице прошелся незнакомый человек с рюкзаком за плечами, открыл калитку одного из участков, отпер ключом замок на двери давно пустовавшего дома и поселился в нем.  Несмотря на то, что в деревне у него не было ни родственников, ни знакомых, вопросов Степану никто не задавал. Может, дело в том, что дом, в который он въехал, стоял бесхозным так давно, что мало кто помнил, кому он вообще принадлежал. А главное, Степан как-то стразу влился в общий пейзаж. Выглядел таким же жителем российской глухомани, как и все остальные. Спустя неделю его уже все знали, при этом ничего не зная о нем. Никто и не стремился узнать. Чего там? Мужик – как мужик. Пожилой, но не старый, полноватый, но не рыхлый, борода с проседью, большая белая лысина ото лба к затылку. Не такое уж диво, чтобы что-то вынюхивать. Со всеми Степан был дружелюбен, но откровенничать не спешил, даже когда выпивал. Деревенская среда невероятно быстро приняла чужака, скоро на Степана смотрели так, будто он от рождения жил в  том доме, на той улице, то есть, вообще никак не смотрели. 

Сам Степан воспринимал это как должное. Всюду, где бы он ни оказался, ему сразу находилось место, будто мир специально держал для него небольшой пустующий отсек, который только и ждал, чтобы его заполнили. И в этот раз, он просто сел на электричку во Владимире, ехал час, потом, повинуясь ногам, сошел на станции, даже не расслышав ее названия. Не тратя много времени на обозрение перрона, отправился в бывший сельсовет, ныне администрацию, безошибочно отыскал ее на улице Ленина, поговорил о чем-то с главой и вышел из обветшалого здания с ключом в кармане. И так случалось всегда. Сколько бы Степан ни колесил по равнинам и взгорьям большой до умопомрачения страны, он никогда не выглядел бродягой или как говорили в дни его юности – бичом. Куда бы он ни приехал, его как будто ждали. Дело в том, что он давно постиг один очень важный секрет: принимают или отвергают вовсе не люди, принимает – земля.
Еще в детстве эту истину открыла ему бабушка. Как и многих детей, Степана на лето отвозили в деревню. Вместе со Степаном к бабушке приезжали большие сумки с продуктами. Бабушка недоверчиво осматривала городские свертки и упаковки, спрашивала:
- Чего навезли-то? Я и не знаю, что с этим делать.
- Что делать? – переспрашивал отец, раздраженный и усталый от долгой дороги. – Есть!
Эти вопросы он считал обычными неблагодарными капризами тещи.
- Ничего, земля прокормит, - отвечала бабушка и с хитрецой поглядывала на Степана.
Он не понимал, что это значит? Зачем – земля, когда весь стол деревенской кухни завален пакетами с крупой, коробками серых макарон, банками консервов и прочим?
Отец выходил во двор, покурить, а бабушка принималась распихивать в буфет привезенные продукты. Брала в руку пакет гречки и бормотала, запихивая подальше, вглубь ящика:
- Мертвая крупа, мертвая…
И так с каждым предметом.
Степан знал, что практически все из того, что они привезли, бабушка обменяет у соседей на «промтовары», консервами и подсолнечным маслом заплатит за отремонтированный забор и все в таком духе. Родителям он этого не рассказывал, понимал, что они расстроятся и будут ругаться на бабушку. Сам для себя Степан объяснял это обычной деревенской дикостью и недоверием к плодам цивилизации, хотя знал, что в молодости бабушка сама жила в городе и даже работала учителем истории. Однако еще до его рождения и даже до маминой свадьбы бабушка подалась «на землю» и безвылазно осела в глуби псковской области, работала в колхозе, сначала как образованная - счетоводом, потом попросилась «в поле». Хоть подобные поступки и объяснялись «солидарностью трудовому классу», но все-таки бабушку, и соседи, и все остальные колхозники считали немного ку-ку.
Впрочем, сам Степан не слишком заморачивался размышлениями о мотивации бабушкиных поступков. Ему даже нравилось, что она немного странная. И уж конечно ему нравилось есть огурцы с грядки, выискивать их в плотно сплетенных зарослях, между шершавых широких листьев, аккуратно откручивать хвостик, чтобы не повредить растение и самому не исколоться короткими черными иголками, торчащими из плотных пупырей молодого огурчика. Куда там вялому магазинному огурцу, с болезненной желтизной по бокам и прозрачной хлябью в сердцевине! Да и не одними огурцами сыт был городской мальчуган. У бабушки и скотина имелась, а главное - росло всё. На жидких суглинках, да что там, почти болотах! псковской земли, она умудрялась вырастить даже перцы. И никаких там особенных парников. Откуда? Давалось это садово-огородное изобилие непросто. Выйдя на пенсию, бабушка вкалывала даже больше чем в колхозе, с рассвета и до звезд. Труды ее всегда вознаграждались. У бабушки не бывало ни неурожайных годов, ни нашествий колорада или долгоносика, мучнистая роса, казалось, нарочно огибает бабушкин участок, опасаясь даже слегка коснуться листа смородины. Конечно, это замечали соседи, завидовали, но не пытались подгадить, если не считать мальчишек, воровавших сливы и яблоки. К бабушке даже приходил советоваться агроном из колхоза, но после беседы уходил расстроенный и озадаченный. Словом, никто не ведал ее секрета. Кроме Степана. Случилось это в последнее его лето в деревне. Ему было десять. А бабушке… Он никогда не спрашивал, а выглядела она всегда одинаково, как перезимовавшая и слегка повядшая картофелина. Что-то разбудило Степана раньше обычного. Он прошелся по тихому дому, выглянул в сени, везде тишь и пустота. До слуха только донеслось, как в сарае перетопнула по сухому навозу коза и коротко хлопнула крыльями курица. Степан вышел во двор. Солнце еще не успело переплавиться из красного рассветного в желтый. Сквозь утреннюю дымку сквозил морковно-оранжевый свет. Он обошел дом, пролез через колючие и влажные от росы кусты крыжовника, с этой стороны кустарник заменял секцию забора и можно было попасть в огород в обход калитки. Там он сразу увидел бабушку. Она ничком лежала на земле, руки широко раскинуты, как будто обнимают рыхлую серо-черную грядку. Был конец августа, и вчера они вместе вскопали две грядки под озимый чеснок. На одной из этих грядок и лежала бабушка. Сначала Степан испугался, хотел звать на помощь, но в утренней тиши расслышал бабушкин шепот. Он стоял, не зная что делать, почему-то он опасался подойти к ней. Лицо ее было отвернуто от Степана, но вдруг она позвала:
- Подойди, Стёпа.
Степан подошел, присел рядом.
- Бабуль, что с тобой? – спросил он.
- Ложись-ка рядом.
Степану не хотелось, но он подчинился, лег также как бабушка, раскинув руки и щекой прижавшись к земле.
- Слышишь? – спросила бабушка.
Сначала Степан ничего не слышал, ему было не по себе, даже немного страшно, но вдруг, земля… нет, она не говорила. Она пела! Откуда-то из глубины до слуха Степана поднялись мелодия и голос. Слов разобрать он не мог, слишком тихий и заунывный мотив. От усилия он зажмурился, но разобрать так ничего и не смог. Только заметил, что песня время от времени прерывается. В одну из таких пауз он открыл глаза и увидел, что бабушка отвечает земле. Они лежали лицом к лицу, но и ее слов Степан разобрать не мог, до него доносились только влажные цокающие звуки, когда её язык касался нёба. Но стоило сомкнуться бабушкиным губам, как песня возобновлялась. Степан уже не пытался разобрать слов, он просто наблюдал за тем, как бабушка разговаривает с землей.
Кончилось все довольно быстро и даже обыденно. Бабушка слегка улыбнулась, как в конце приятного разговора и поднялась на ноги. Степан тоже. Бабушка оглядела мальчика и стала отряхивать от налипших комьев земли. Как ни странно, но на ней не было ни крупинки почвы, поднялась она совершенно чистой.
- Что это? – спросил Степан, выглядел он ошарашенным.
- С землей говорить нужно, - ответила бабушка. – Не все умеют. Вот ты услышал, а другой  - нет. Говори, Стёпа. А еще лучше  - слушай! Тогда земля тебе помогать станет. Только это секрет большой. Просто так не трепись, а то осерчает. Втянет, разжует и выплюнет. Понял что ли?
Степан кивнул.
Зимой бабушка умерла. Эта новость дошла до них спустя неделю после похорон, кому-то из соседей понадобилось на почту, только тогда и позвонили. 

С тех пор прошло больше сорока лет, и все это время Степан оставался верен полученному от бабушки завету. Сначала он решил, что должен также как и бабушка посвятить себя жизни в деревне. Каждый год упрашивал родителей съездить на лето в бабушкин дом, но все тщетно. Родителям не хотелось тратить недолгий летний отпуск в деревенской глуши. Тащится из Рузы в такую даль, чтобы что? Весной они туда выезжать не могли, так что никаких посадок не делали, дом стоял заброшенный, только на то, чтобы привести его в жилой вид ушла бы половина отпускных дней. К тому же отцу от предприятия выделили участок шесть соток, в Волоколамском районе. Степан попытался было там устроить огород. Неумело копал грядки, пачкался, злился, что не получается, упрашивал родителей купить ему семян.
- Ну и воспитала тебя маркиза де Сад-огород! – удивлялся папа, он искренне полагал, что бабушка истязала Степана огородными работами, не понимал, как это может приносить удовольствие.
Кончилось тем, что Степану просто запретили копаться в земле. Ему нужно было подтянуть успеваемость, подналечь на алгебру и физику, а садовые развлечения отнимали все свободное время. Родители хотели, чтобы сын вырос технарем, инженером, еще лучше – врачом, но никак не сидельцем на грядках. В качестве компенсации детским капризам, отец разрешил посадить на участке три яблони, несколько кустов смородины и черноплодной рябины, сделать одну грядку клубники, на этом – всё. Позже Степан понял, что и это было не для него. Вести хоть минимальное хозяйство требовал устав их СНТ, в то время садовых товарищей еще обязывали сеять и растить.
Однако к собственному счастью он скоро понял, что служение земле вовсе не заключается в посадках растений. Так делала его бабушка, но это не значило, что и он должен. Рано утром или наоборот на закате, он убегал в поле, падал в траву, обнимал землю и рассказывал ей о своих бедах и переживаниях, но когда почувствовал, что земля начала отвечать ему, решил не грузить ее своими проблемами, а просто рассказывал что-нибудь или пел песни из мультфильмов и фильмов. Ему казалось, что когда он поет их земле, то смысл у них полностью меняется. В песнях уже не было «крылатых качелей» или «секунд», о которых нельзя думать свысока, в мелодию и тексты он вкладывал чувства, как будто бы давал обет преданного служения. А какими именно словами это сказано – не так уж важно.
Стоило применить этот метод, и земля ответила Степану. Это не было как в тот раз, с бабушкой, никаких грустных песен из глубин не поднималось. Степан услышал только утробный рык, глубокий, но не угрожающий, даже наоборот звук этот притягивал, гипнотизировал басовой тональностью, заставлял крепче прижаться к неровной и еще холодной земле. Степан потерял счет времени и вернулся домой уже в сумерках. Мама возмущенно всплеснула руками, а папа мрачно потянул ремень из петель брюк.
Неловко переминаясь уязвленным местом по табуретке, Степан ковырял остывшие макароны и думал. Он понял две очень важные вещи: первая - он должен сделать своё служение, как можно менее заметным, ибо никто не поймет и, скорее всего, выпорют еще раз, вторая – его связь с землёй гораздо шире пределов огорода, и теперь земля будет помогать ему, где бы он ни находился.
Так оно и выходило. Даже с пресловутой алгеброй и физикой. Степан не стал лучше разбираться в предметах, просто обстоятельства складывались для него наилучшим образом. Перед городской или итоговой контрольной работой, он вставал пораньше:
- Перед уроком еще раз тему повторю, - объяснял он родителям свое рвение. Отец довольно кивал и гладил его по голове, всячески одобряя то, что сын так серьезно взялся за  ум. Степан тоже оставался доволен – родители сами строили вокруг его тайны высокий забор из собственных представлений, лучшего прикрытия и придумать нельзя.
Вместо школы он шел в парк, выбирал место поглуше и ложился на землю. Неважно какое было время года, поднимался он чистым и уверенным в себе, как и бабушка, он теперь не пачкался о землю.
На контрольной его ни с того ни с сего пересаживали к отличнику или учитель, прохаживаясь между рядами парт, вдруг, останавливался рядом со Степаном, заглядывал в его работу:
- Повнимательней, Степа, - говорил он и тыкал пальцем в то вычисление, куда закралась ошибка.
На вступительные экзамены в МИРЭА Степан принес горстку земли, завернутую в бумагу. Во время письменного экзамена он удачно списал, а на устном ему достался настолько простой билет, что даже не понятно, как он попал в программу вуза.
Прочитав свое имя в приказе на зачисление, он отнес горстку земли на то место, где взял, лег рядом и подробно рассказал о своей удаче и долго, благоговейно слушал ответный гул земли.
За время обучения в институте Степан женился, у них родилась дочь. После окончания он устроился на предприятие, должность не бог весть, но с перспективой, хорошая «семейная» комната в общежитии, очередь на жилье, в целом – неплохо. И все это время он не прекращал своего служения. Правда ему стало казаться, что в подземном голосе слышится какая-то незавершенность, недосказанность. Как-то раз он зашел в гости к однокурснику. Тот ухаживал за дедом, парализованным после инсульта. Старик с трудом мог подниматься с кровати и язык отнялся, почти полностью. Пытаясь сказать что-то, он мучительно долго тянул согласную, пока за ней не прорывалась гласная и так далее. Степан забеспокоился, он узнал эту интонацию. Конечно, в рыке земли не было того мучительного надрыва, как у больного старика, но все же Степан понял, что слышит он нечто незавершенное. Инстинкт подсказал ему, что нужно поговорить с землей в каком-то другом месте, подальше от Москвы, Рузы или Волоколамска – его обычных мест общения.
Неожиданно для своей семьи Степан увлекся турпоходами, байдарочными сплавами и альпинизмом. Всюду, куда бы он ни отправлялся, Степан отходил подальше от места стоянки, ложился и обнимал землю. Очень скоро он осознал свою правоту, за долгим, протяжным «рррр» начал проклевываться новый звук. Разобрать его Степан все еще не мог, его размывало подземное эхо, слух никак не мог собрать его в единый пучок. К тому же, на эти опыты у Степана оставалось не так уж много времени, нужно было работать, кормить семью, поднимать дочь. Впервые он столкнулся с неприятной дилеммой – или решать бытовые задачи, или отдаться служению земле. Совмещать уже не получалось. Степан задумался об увольнении, но очередь на квартиру вроде бы подходила, да и на какой должности он мог бы совмещать? Также в первый раз он с досадой подумал, что зря подчинился родительской воле и не пошел учиться на геолога. Вот бы раздолье было! Однако тут же кольнула мысль: пойди он на геофак, глядишь не встретил бы жену Настю, не было бы чудесной девочки… В общем, сплошное раздвоение и шаткость, столь непривычное и новое для Степана.
Как бы то ни было, но ситуация разрешилась сама собой. Личные страсти и переживания Степана потонули в глобальной пучине. Советский Союз перестал существовать. А вместе с ним – очередь на жилье, рабочее место и само предприятие. Степан вздохнул с облегчением, хотя под тревожными взглядами жены и пытался напустить на себя озабоченный вид. Позаботиться, и правда, было о чем. Однако Степан не суетился. На ум пришли бабушкины слова – «земля прокормит». Конечно, он не собирался поднимать из праха детские мечты о собственном приусадебном хозяйстве. Нет. Земля богата и может прокормить тысячью других способов. После долгого сеанса общения Степан вернулся в пока еще их общежитие и начал собирать вещи. Подсказка пришла неизвестно откуда. То есть известно, просто Степан не переставал удивляться, как гулкий подземный рык кристаллизуется в его уме в абсолютно ясную мысль.
- Ты куда? – спросила Настя.
- В Калининград.
- Зачем?
- Нужно зарабатывать, Насть. Время изменилось и обратно не повернется.
- А как же мы?
- Ну, я же не навсегда, - Степан обнял жену, услышал как она всхлипнула. 

На балтийском побережье Степан легко влился в бригаду копарей и стал добывать янтарь. Сначала обычным чернорабочим, как и все, таскал самодельную помпу из мотоциклетного мотора, орудовал длинным шестом, с привязанным шлангом, стоял по ноздри в серо-желтой жиже, пока мощная струя размывала песок, добираясь до синей глины, вылавливал в мутном потоке «солнечный камень». Не забывал он, конечно, и говорить с землей. На первых парах, это было неудобно. Бригадный метод работы и открытость местности, практически, не давали возможности уединиться. Время от времени другие рабочие натыкались на распластанного по земле Степана.
- Стёпа, ты что? Нажрался что ли? – спрашивали они.
- Слушаю, - коротко отвечал Степа и в дальнейшие объяснения не пускался.
А послушать ему было что. Звук здесь, действительно, стал чище. За протяжным эр, Степан потихоньку стал различать гласную, пока не мог точно определить какую, но рык стал отчетливее.
Рабочие же быстро перестали обращать внимание на причуды «москвича». Гораздо сильнее их занимало другое. Со всей простотой и непосредственностью они поняли, что копать нужно там, где скажет Степан. В указанном им месте слой песка был тоньше, а глиняная жила богаче, часто попадались крупные фракции, а уж «коробки» - ведрами. Когда добыча не задавалась, рабочие сами просили:
- Стёп, сходи послушай.
Степан шел, и его указания оказывались вернее всякий дедовских примет и геологических расчетов. После штормов на Балтике, Степан «угадывал» место, где море выбросит больше всего янтаря. Такая добыча была для бригады отдыхом. В сущности это считалось сбором, а не добычей, и даже штрафом не каралась. Степана стали по-настоящему ценить. Не раз и не два их бригада вынимала куски янтаря весом до килограмма. После такой удачи Степан обычно отправлялся домой.
Жена и дочь радостно встречали, обнимали, с восхищением слушали увлекательные «браконьерские» истории. Из общаги их все-таки выселили, пришлось вернуться в Рузу. Пока жили у родителей Степана, но деньги он зарабатывал хорошие. Хватило бы на долевое участие. Ночью, когда все засыпали, Настя рассказывала Степану о своем житье-бытье, полном насущных проблем. Дочь уже заканчивала первый класс, нужно было ее в музыкалку пристроить, сама она собиралась выйти на работу, тогда и Степану не пришлось бы мотаться и пропадать месяцами черте где. Степан слушал и отговаривался обычными «посмотрим», «поживем-увидим», «там ясно будет». Как мог он объяснить, что вовсе не ради заработка, месяцами мерзнет на балтийском берегу, что уже много лет посвящен земле и что вот-вот ему откроется полный слог?! Кто бы смог это понять? Да и с чисто практической точки зрения: земля кормит, лишь пока Степан ей служит. Разве дойдет такое до Насти? Скажет, голову тебе надуло.
Степан снова вернулся в Калининград. В своей бригаде он обнаружил трех новичков, поступивших взамен выбывших. Одного убили, двоих посадили. Всё за янтарь. Про убитого особо не распространялись, а вот те, что сидят… Незаконная добыча тогда еще считалась административным правонарушением, но тех двоих взяли на контрабанде. Какой-то доброхот посоветовал им самостоятельно вывезти партию янтаря в Польшу, мол, в Гданьске с руками оторвут, а тут перекупам платить – дело лоховское. Ну, на границе их и повязали. Подстава, конечно. Всех гнули под общую крышу, а кто кобенился, тех вот так.
- Так что будем осторожны, - подытожил бригадир.
И не зря. О «слухаче» давно шли разговоры. Одни мечтали переманить Степана к себе, другие, и таких большинство, хотели положить это сокровище туда, где место всем сокровищам, чтобы уровнять шансы.
На первой же добыче их ожидала удача. Небывалая. И даже не по меркам черных копарей, а в масштабах мировой добычи. Степан вынул из песчаной жижи фракцию весом в два килограмма! Даже чуть больше. Когда янтарный оковалок отмыли, рабочие замерли в каком-то благоговейном молчании. Бригадир поднял над головой солнечный камень и перекрыл им небесное светило. Даже не полированный, янтарь чудесно ловил свет, преломлял его и радужно светился изнутри. Заскорузлые, грубые работяги смотрели на него, раскрыв рты, словно дети, впервые увидевшие игрушку калейдоскоп. А Степан тихонько отошел от группы, сделал пару аккуратных шагов, потом повернулся и побежал. С разбегу он грохнулся на землю и что было сил прижался ухом. Чистый, ясный звук в то же мгновение поднялся из глубин. РААААА! Земля, родящая солнечный камень, отзывалась слогом «ра». Степан не мог подняться, не мог оторвать от земли ухо, не мог перестать слушать чудесный нутряной, земляной звук. Не мог он сдержать и слез радости. Наконец-то, его поиск закончен! Правда, он заметил, что в конце звук «а» необычно закругляется. Как будто за ним следует еще что-то. Радость несколько осеклась, но тут же Степан воодушевился еще больше. Он все делает правильно. Сейчас ему открылся первый слог того главного слова, которое хочет сказать ему земля. Он будет искать дальше и однажды найдет. Полные энтузиазма размышления прервались шумом, идущим отнюдь не из глубин, а с поверхности земли. Шум этот не предвещал ничего хорошего. Степан аккуратно подкрался к стоянке их бригады и тут же залег в жиденькой траве. Маски-шоу грубо трамбовали работяг прикладами «калашей». Старший равнодушно взирал на побоище, поставив офицерскую берцу на кусок подземного солнца, еще недавно сулившего Степану и остальным немного житейского счастья в виде круглой суммы в твердой валюте. Мысль о материальных потерях не особо тревожила Степана. Так или иначе, услышав слог, он понял, что на этой земле для него все кончилось. Теперь главное было уйти. Затолкав копарей в ПАЗик, омоновцы стали прочесывать местность. Убегать по открытому побережью было невозможно. Степан забился в небольшую песчаную ложбинку под бугорком, и земля его укрыла, не выдала.
Сколь сильна ни была бы защита земли, но собственный ум отключать не полагалось. Рассудок подсказывал Степану, что убираться нужно как можно быстрее. Поэтому когда ОМОН увез несчастных копарей вместе с оборудованием и гигантским куском янтаря, Степан вылез из своего укрытия и осмотрел место добычи. Каратели не стали заморачиваться со сбором мелких фракций. Видно, тот оковалок солнечного камня застил им глаза. В размытом песке нашлось приличное количество «коробков», да и фракций побольше. Степан быстро собрал их и отправился в ближайший поселок. Свою добычу он сдал знакомому перекупу, тот, конечно, уже знал о судьбе Степановой бригады, но все равно дал хорошую цену. Не тратя времени даром, Степан отправился в  столицу области, и к вечеру стоял у кассы аэропорта Храброво. Тут ему пришлось довериться судьбе и, спустя пару часов, он уже садился на рейс до Петрозаводска. 
Степан не сомневался в том, что земля ведет его в нужном направлении, и никакой ошибки быть не может. Иначе, вся его жизнь – сплошная ошибка и ложный путь. В воздухе он больше думал о значении разгаданного слога. Первая ассоциация, конечно, с египетским богом солнца. В этом была логика, земля, родившая солнечный камень, назвала имя бога Ра. Но ведь и дальше, что-то следовало. Быть может первый слог не стоит воспринимать как самостоятельную единицу? Степан решил не ломать над этим голову, в конце концов, его дело служить. То, что скажет ему земля, от него не зависит, повлиять на смысл услышанного он никак не может. Однако ему необходимо разгадать значение, потому что слово земли определит всю его жизнь. Он обязан понимать то, что слышит. Перво-наперво Степан решил подтянуть знания в мифологии и основах древних языков. Причем в изучении этих вопросов он решил не пренебрегать ничем, прошерстить все, что только можно, от академических трудов до самых нелепых на первый взгляд конспирологических теорий, которых к тому времени развилась тьма.
В  Петрозаводске Степан не задержался. Он быстро осознал, что там ему делать нечего, а ждут его совсем в другом месте, и отправился на север, в Медвежьегорск. Неподалеку от этого городка работал комбинат по добыче тальковых сланцев. Степан вспомнил о своем инженерном образовании и, отбросив сомнения, переступил порог отдела кадров этого предприятия. Внезапно оказалось, что комбинату как раз необходим специалист, профиль, конечно, у Степана был не самый подходящий, но кадровик не сомневался, что он всему научится по ходу. Так оно и вышло. Степан буквально дневал и ночевал на карьере. Начальство не могло нарадоваться на служебное рвение нового сотрудника. Правда, они не понимали, что там в глубине разломов Степан проникает вовсе не в тонкости производства, а в личную, сокровенную тайну.
Окрыленный успехом на балтийском берегу, Степан был вынужден натянуть поводья. Он осознал, что едет к своему великому открытию вовсе не на легкой колеснице, а на большой и тяжелой телеге, и если чересчур ее разогнать недолго и шею сломать. Карельская земля была совсем иной, она не спешила выдавать свои тайны. Слишком твердая, каменистая, никакой мякоти, одни кости. Сначала Степан нервничал. В его обращениях к земле появились требовательные нотки, он как будто торопил ее, и однажды получил недвусмысленный знак. Лежа на дне карьера, Степан слушал землю, долгий, повторяющийся слог «ра», вот уже несколько часов. Внезапно он не выдержал, занес руки и, не вставая, грохнул по земле кулаками. В ответ снова послышался рокот, но шел он сверху! В землю рядом с головой Степана ударилась каменная глыба, крошка больно брызнула в лицо, из небольшой ранки под глазом вырвалась алая змейка. Степан перепугался не на шутку. Не того, что ему чуть не расплющило голову. Он испугался самой этой размолвки. Что если земля от него откажется, отвергнет его служение? Степан еще долго не вставал, моля о прощении. Земля молчала. Степан смирялся с этим молчанием, осознавая собственную вину. Как мог он торопить землю? Что вообще могло значить для нее человеческое время? Даже один слог – это уже подарок. Вдруг, вспомнилась бабушка. Ей земля пела целую песню! Сколько времени потребовалось, чтобы она сложилась? Сколько преданности нужно было выказать, чтобы земля так расщедрилась! Степану стало по-настоящему стыдно за свой нелепый и мелочный гнев, он даже сморщился от физического переживания этого позора и тут земля успокоительно зарокотала.
Отныне он решил не торопиться. Да и не было необходимости. Деньги на новом месте зарабатывались тяжелее и медленнее.  Из-за этого домой Степан почти не ездил. Хорошо если удавалось вырваться раз в два месяца. Волей-неволей приходилось оставаться на карельской земле. Конечно, укреплению семьи это не способствовало. Из-за меньшего заработка, Настя перестала видеть смысл в постоянном отсутствии мужа. А Степан не мог объяснить. Хотел перетащить их с дочкой в Медвежьегорск, но Настя наотрез отказалась. Во-первых, им удалось, наконец, решить квартирный вопрос. Во-вторых, не хотела выдергивать дочь из сложившейся среды, увозить от друзей. Степан, вдруг, как будто очнулся, он привык думать о дочери, как о маленькой девочке и с недоумением слушал слова жены о том, что Алина на следующий год уходит в экстернатуру и через год сможет уже поступать.
- Что еще за экстернатура? – спросил Степан.
- Ну, экстернат, когда ребенок в школу ходит только зачеты сдавать. Сейчас многие так делают, чтобы на вузовские курсы ходить и время не тратить, - пояснила Настя.
Время. Куда оно провалилось для Степана? Он даже зашел в комнату Алины. Она спала с наушниками от плеера в ушах, никаких игрушек или кукол, по стенам плакаты музыкальных групп и постеры, вырванные из середины журналов. Степан посмотрел и на себя. Волосы сильно поредели, особенно надо лбом.
Однако, чтобы там ни было, бросить дела всей жизни Степан не мог. Выправить ситуацию он решил усилением материального потока. Помимо своей работы на комбинате он организовал небольшую кустарную мастерскую. Таких кустарей вокруг комбината, да и вообще по всей республике, было много. Из талькохлорита чего только ни делали и облицовочные плиты, и декоративные изделия, даже «ледяные» кубики, которые бросали вместо льда в виски или другие требующие поддержания низкой температуры напитки. Его маленькое предприятие начало приносить доход и все вроде бы устаканилось. Земля снова помогала, Степан легко доставал камень и не испытывал никаких сложностей с надзорными органами, хотя следуя общей тенденции официально свой бизнес никак не оформлял. С Алиной Степан начал переписку, обыкновенную «бумажную». В то время интернет в Карелию еще не завезли. Даже сотовые телефоны только-только стали появляться в массах. Мастерская Степана в основном работала на местного потребителя, они резали плитку для облицовки банных печей и каминов. Огнеупорный и температуроёмкий талькохлорит как нельзя лучше подходил для этих целей. Правда, тут Степану пришлось столкнуться с перенасыщенностью рынка. Но выход нашелся. Получив заказ, Степан лично отбирал плитку в партию, нумеровал ее, определяя расположения каждого прямоугольника. В результате получалось, что естественные белые прожилки в сером или зеленом теле минерала складывались в декоративный узор. Заказчик не всегда понимал, что именно он видит в узоре, но неизменно замирал при взгляде на готовый портал или бок облицованной печи. Так что довольно скоро, о мастерской Степана пошла молва, как об эксклюзивном производстве. В сущности, это было правдой, пусть и слегка искаженной в умах обывателей. Почему-то «эксклюзивный» подбор плитки в сознании заказчика предполагал, что исполнитель выбросит 90% материала, а из оставшихся десяти сложит нечто. На самом деле Степан ничего никуда не выбрасывал, свои узоры он складывал комбинируя плитки, как будто заранее зная, какая куда ляжет.
Был у него в мастерской и «художественный» отдел. Здесь кустари резали из того же талькохлорита всевозможные поделки – фигурки людей и животных, разнообразные шахматные фигуры, делали кулоны и серьги. В их работу Степан практически не вмешивался, давал волю творческой фантазии резчиков. Однажды, зайдя в их цех, Степан увидел в руках у молодого мастера кулон. Простенькая вещица, камушек каплевидной формы на простом черном шнурке, но что-то в нем такое было, притягательное, или даже магнетическое.
- Дай гляну, - попросил он мастера.
Повертев кулон перед глазами, Степан убедился в своем первоначальном впечатлении.
- Хорошая вещь, - подытожил он.
- Да, только он парный, - сказал мастер и достал вторую, почти идентичную каменную каплю на таком же шнурке.
- Почему парный? – глядя на брата-близнеца в руках мастера, Степан не сомневался в правоте его слов, ему только хотелось узнать, как резчик до этого дошел.
Мастер пожал плечами:
- Не знаю, показалось просто, как будто…, -он явно смущался, словно говорить приходилось о чем-то стыдном или очень личном. – Ну, как будто слезы это. Земля как будто плачет такими. Вот…
- Правильно, - сказал Степан.
Оба кулона он забрал себе, а мастера щедро премировал. Эти кулоны отправились Алине и Насте в следующем же письме.
А земля по-прежнему не спешила. Как когда-то в юности Степан решил больше путешествовать по краю. Стал уходить в леса или бродил вдоль берега Онежского озера, выискивая укромные места, где можно было бы пообщаться с землей. Со временем ему стало казаться, что на сланцевых разработках земля вскрыта слишком грубо. Опускаясь на дно месторождения, он хоть и проникал вглубь, но слишком уж там все было изрыто и исхожено не посвященными в его тайну людьми. Степан снова предпочитал оставаться на поверхности, но зато и в полном уединении. Также он пристрастился к сбору грибов. Он считал их таким же даром земли как и минералы, тем более карельская земля была столь богата и тем, и другим. Постепенно его походы и уединенное слушание увенчивались успехом. Звук «а» в конце первого слога закруглялся все больше, за ним почти отчетливо слышался следующий, губной, сонорный звук. Степан жил предчувствием, это уже не было то нервозное беспокойство, которое так горько отозвалось ему однажды. Нет, он просто знал, что очень скоро случится то, чего он ждет уже годы. Событие назревало, пухло где-то в подземной глуби и вот-вот должно было прорваться наружу. В предвкушении грядущего Степан как-то не заметил, что на его письма уже давно перестали отвечать. Время снова играло с ним. Во всем, что касалось его общения с землей, не чувствовалось спешки. Всё шло своим чередом и случалось последовательно и в определенный срок. Обычное же, человеческое время неслось вперед, не оглядываясь на Степана. Вот так с ходу он бы и не смог ответить, сколько лет провел в Карелии. Много. Лоб почти облысел, седина проступала в волосах, как утренняя изморозь на траве. Но какое это имело значение?
Все случилось внезапно. В глуши лесов, куда Степан стал уходить все чаще, и проводил все больше времени. Он вышел на просторную поляну и чуть не споткнулся о крупный белый гриб на толстой, почти шаровидной ножке. Рядом с ним стоял еще один, за ним еще и еще, сколько хватало сил видеть. Степан пошел вдоль ряда и скоро заметил, что ряд загибается. Громадное кольцо грибов было вписано в поляну по самой кромке. Конечно, Степану и раньше доводилось видеть «ведьмины круги» из разных грибов, не только белых, но только не такого диаметра. Должно быть грибнице в этом месте было несколько сот лет. Повинуясь верному инстинкту, Степан пошел к центру поляны. В самой середине стоял еще один белый гриб, столь гигантский, что больше походил на пенек. Степан лег рядом с ним, так, что тень от шляпки (шляпищи!) полностью закрыла лицо. Звук полился сразу, едва Степан коснулся ухом земли. Сначала уже знакомый – РА, и сразу за ним ясный отчетливый – МА. Затем повторилось вместе – РА-МА. И так раз за разом, до бесконечности. Степан ликовал! Это было завершение. Пусть не пути, а этапа, но довольно продолжительного и не простого. Также он был уверен, что это еще не все слово целиком. Степан уже научился слышать в предыдущих слогах отзвуки грядущих. И самое удивительное, он как будто заранее знал, что слог будет именно «МА», но понял это только сейчас. Во всяком случае, теперь ему и в голову не могло прийти, что он услышит нечто другое.
В счастье нового открытия была подмешана щепоть тревоги. Степан не мог решить, как  поступить дальше. Оставаться в Карелии или искать дальше? Уезжать ему не хотелось. Во-первых, он надеялся, что земля будет говорить с ним дальше именно здесь. То как неторопливо поднимался звук из-под каменных пластов, давало основание таким надеждам. Во-вторых, не хотелось бросать то, чем он успел обрасти в быту. Он потратил много сил и времени, чтобы обустроиться в Медвежьегорске. Жалко было оставлять мастерскую.
Однако сомнения разрешились самым естественным образом, еще раз напомнив Степану, что силы, которым он служит, вовсе не спрашивают его мнения на тот или иной счет, их не интересуют мелкие житейские удачи или провалы, надежды и страхи своего служителя. Зато взамен они обязались защищать Степана и пока ни разу не предали.
Выйдя в понедельник на службу, Степан узнал, что в сфере их деятельности произошло какое-то крупное корпоративное слияние и его, как профессионального инженера, перебрасывают на сходное производство на Урале. Следуя инерции, Степан было воспротивился. Чувство было такое, будто его рвут из земли с корнем, но обдумав все хорошенько, осознал, что дело тут вовсе не в кадровой политике, его снова звала земля. Не сомневаясь больше, Степан по низкой цене уступил свою мастерскую теперь уже бывшему конкуренту. Было жалко. Но такова уж судьба. Тем более, он отлично понимал, что бизнес его не может управляться удаленно.
На Урал Степан отправился через Рузу. Нужно было навестить семью, чересчур уж он от них отдалился. И тут его ждал очередной сюрприз. Дверь ему открыли совершенно незнакомые люди. Вместо каких-либо объяснений Степану вручили конверт с письмом. Степан рассеяно пробежался взглядом по строкам. Особенно вчитываться не имело смысла: «…мы стали чужими…», «… ты нас бросил…», «… не хочу больше ждать…», «… я нашла человека…», «… не могу тебя видеть…», «… разведемся через суд…». И ни слова про Алину. Хотя и так понятно… Кроме письма в конверте лежало еще что-то. Степан вытряхнул предмет на ладонь – кулон, «слеза земли». Правда, только один. Значит второй все-таки остался у дочери. Приступ острой тоски на несколько мгновений помутил его разум. Перед мысленным взором предстала Алина, такая, какой он ее видел в последний раз, девочка-подросток. Но какая она теперь? Ей ведь перевалило за восемнадцать! О Насте он не думал вовсе. Будто отрезало. Степан еще раз взглянул на кулон, думая о его брате-близнеце. Уж он-то понимал, что пока Алина хранит этот дар, их связь никому не удастся разорвать. Тут воля земли, её кость. Такие скрепы не разбиваются. Однажды два этих камня притянуться друг к другу, а вслед за ними и Степан с Алиной. Только так, а не наоборот. Потому Степан не стал тратить время на поиски нового обиталища своей ушедшей семьи, не стал требовать подробных объяснений и отчетов. Вместо этого он как можно скорее отправился на Урал.
Ему было над чем поразмыслить. Отныне Степан решил не строить сильных связей в мирской жизни. Слишком многое ему пришлось оставить, и в Карелии, и в Рузе, чтобы еще раз обречь себя на опыт потери. Он ясно понял, что теперь земля требует от него пластичности и способности к постоянным изменениям. В особенности ярко это проявилось на Урале. Прибыв на место, Степан отчетливо осознал, что уральские копи не собираются сообщить ему ничего нового. Он слушал очень внимательно, но даже в самых глубинах горных разломов не услышал и намека на появление нового звука. Земля приказала ему оторваться от привычного места вовсе не для того, чтобы просто перенести его на новое, теперь от него требовалось настоящее паломничество.
Не проработав и месяца на горнодобывающем комбинате, Степан написал заявление «по собственному желанию», собрал небольшой туристический рюкзак и растворился в безграничных  просторах Зауралья. С тех пор начались настоящие скитания. Кем только не пришлось поработать Степану. Был он и вахтовиком на Севере, и рабочим консервного завода на Камчатке, и старателем на Колыме, и вальщиком леса в Мордовии, и землекопом в археологических экспедициях по Забайкалью, и обычным строителем, кочующим  по средней полосе России в составе разнообразных бригад. Научился ставить срубы, хоть в лапу, хоть в чашу, клал печи и рыл колодцы. И конечно, всюду слушал землю, жадно припадал ухом то к глине, то к чернозему, то к камню, но всюду слышал одно и то же – РА-МА, а дальше – ничего. Долгие годы дух его оставался спокоен, он предано следовал зову земли, скитался и искал. Ему казалось, что земля благосклонна к нему, он никогда не голодал и не замерзал, в отличие от многих бродяг, которых повстречал на своем пути. Отправляясь на новое место, Степан точно знал, что найдет там «и стол и дом». Пускай временный, так что ж? Ведь, не постоянства же он искал. Главное следовать земле, безропотно и беспрекословно. Но однажды он перегорел. Степан лежал в поле, как обычно, прижимаясь ухом к земле, и вдруг почувствовал, что оно – ухо, не слышит. Земля вовсе не молчала, он перестал слышать! Степан перевернулся с живота на спину. Небо над ним зияло серой мглой в каких-то дымчатых перьях. Глухота его распространилась на весь мир. Ни шороха, ни дуновения ветра, ни крика птиц. Степан лежал колодой, как обездушенный глиняный голем. Для него все кончилось. Эта мысль завладела им во вселенской полноте. Ему оставалось только уйти, развеять себя по ветру вместе с прахом надежд. Однако по-настоящему дьявольская шутка заключается в том, что даже утратив духовный путь, человек продолжает жить физически. Кости и плоть остаются на месте, пропадает смысл, но остается необходимость. За долгие годы поисков Степан разучился жалеть себя, поэтому, переждав первую и самую мощную волну оцепенения, он поднялся и пошел в сторону железнодорожной станции. Теперь ему оставалось только найти место для тихого угасания. Так Степан оказался во Владимире, с этими мыслями вышел на той самой станции  и поселился в той самой деревне.
Обретенных навыков ему хватило, чтобы быстро поправить пришедший в мерзостное запустение участок. К середине осени дом его был подлатан, печка переложена и даже стоял новый сруб для бани. Как-то вечером Степан сидел у окна и пил чай. На улице было темно и ветрено. Прямо напротив окна росла старая яблоня. Поздняя «антоновка», увешанная плодами, давно намекала Степану на то, что пришел срок «собирать камни». И теперь ветер безжалостно срывал крупные плотные яблоки с согнутых веток. Степан прихлебывал из белой чашки и слушал гулкие удары плодов о землю. И вдруг, в очередном ударе Степан услышал какой-то отголосок. Словно яблоко упало не на землю, а на крышку рояля. Степан насторожился и стал прислушиваться. Вот, новый удар. И снова отзвук. Степан вскочил из-за стола, схватил телогрейку и бросился на улицу. Он упал на землю под яблоней и напряг слух. Да! Он снова слышал! И на этот раз всё слово целиком! РА-МА-ГА. Земля не просто шептала, она трубно голосила. Все существо Степана переполнилось этим звуком. Не в силах сдерживаться, Степан засмеялся. Мощь и великолепие услышанного слова заставили его подскочить. Он чувствовал, как его пронизывает могущество открытой тайны. А главное, он снова испытал то же, что однажды в Карелии. Последним слогом мог быть только – ГА! Теперь он не чувствовал ничего кроме благодарности и восхищения перед великим замыслом земли. Решив однажды изучать древние языки, Степан не бросал этого занятия в своих скитаниях. И вот: «РА» – ему открылся в земле «солнечного камня», «МА», означающий внутреннее пространство – в безграничных и уединенных лесах Карелии, а «ГА» - движение, был дарован по завершению долгого многолетнего пути. Теперь осталось сложить их вместе – РАМАГА.
- К Солнцу Внутреннего Мира Следуй, - прошептал Степан.
В ту же секунду он схватил себя за грудь, под рубашкой легко прощупывался каменный кулон на черном шнурке. Степан ясно понял напутствие, полученное от земли. Настало время двум камням воссоединиться.   

Алифиз

Ветер нетерпеливо колыхал паруса, но был еще слаб. Белая материя то надувалась, словно набрав полную грудь воздуха, то опадала от макушки до основания мачты. Алифиз сидел на пристани и смотрел на беспокойно качающиеся черные борта, они оседали все ниже. Шла погрузка, и трюмы наполнялись бочками и мешками зерна. Белый глаз, намалеванный на носу корабля, неподвижно глядел в сторону горизонта. Считалось, что только суда с этим глазом могут достичь обители богов и доставить ежегодную жертву. Алифиз лишь ухмылялся в бороду, думая об этом. Однажды, когда на острове царствовал его дед, случился неурожайный год, жрецы тянули с отправкой до последнего, пытаясь набить трюмы как можно полнее. В суете суда даже не просмолили толком, а уж малевать на бортах глаза никто и не думал. Еще бы! Чуть было не упустили ветер! Однако жертва ушла в море и была принята. Алифиз видел это своими глазами – ночное небо засверкало тысячью мимолетных зарниц и снова погасло. Боги остались довольны. Воспоминание это крепко запало Алифизу в голову, и с тех пор, как он уложил своего отца на погребальный костер, годовая жертва всегда готовилась заранее. За это люди прозвали Алифиза Мудрым. 

К нему подошел старый смотритель амбаров Филакас:

- Все готово, царь, - сказал старик. - Дело теперь за…

Смотритель не успел договорить. Алифиз поднялся со своего кресла, взор его замер где-то на далекой линии горизонта. Обернувшись к морю, старик остолбенел. Вдали чернели точки, к их острову шли суда. Мореходство в дни годовой жертвы считалось безумием, ветер легко мог унести суда к обители богов, откуда никто не возвращается. Был и такой случай на памяти Алифиза. Амбарщик – не Филакас, а другой, гораздо глупее, забыл на борту одного из кораблей учетную книгу, без которой невозможно было бы сотворить следующую жертву. Бросившись в лодку, амбарщик со своими сыновьями пустился в погоню за уходящими судами. Он почти нагнал их, как вдруг, прямо среди моря разверзлась  чудовищная воронка и лодку утянуло в черную бездну. Жителей сильно опечалила его гибель, в честь амбарщика хотели заколоть борова, и сделать богам обильное возлияние, чтобы умилостивить их и испросить совета, что же теперь делать и как быть с исчезнувшей книгой, но когда стали разбирать имущество амбарщика из стены рядом с дверным косяком выпал камень. В полой нише оказалась спрятана подлинная учетная книга. Подлый амбарщик утаивал часть жертвенных приношений и специально завел себе вторую книгу, которую и показывал царю и жрецам. В погоню же он бросился в страхе, что свидетельство его проделок достигнет жилища богов. Глупец не понимал, что земные замыслы и без того открыты вечноживущим. Боги распорядились его жизнью так, как и следовало, оставив в людских сердцах благоговейный ужас перед своим всеведением.

- Что за разбойник на дерзость такую способен? – спросил Филакас.

Старик щурился и прикладывал к морщинистому лбу ладонь, силясь разглядеть знаки на бортах кораблей.

- Это люди острова Воски, - зоркий глаз Алифиза давно различил красного быка.

- Они нам братья, - удивленно прошептал Филаскас. – Что за безумство вложили боги в их души?

- Вели подать мой меч и лук. Мужи пусть соберутся и встанут чуть вдали.

- Но, Мудрый, царь Крэас –  родня тебя по крови! Они нам братья, - растеряно повторил амбарщик.

- Считаешь, я забыл, старик? – сурово глянул на смотрителя Алифиз, но тут же повернулся к морю. – Недобрые вести идут с кораблями.

Преданный амбарщик побежал исполнять приказание.

Опоясанный мечом, с луком на широких плечах Алифиз встречал незваных гостей на пристани. Все мужчины острова Оргом стояли чуть поодаль за спиной царя. Женщины скрылись в жилищах и воздавали богам тихие молитвы.

Первый корабль, меченный красным быком, скоро причалил. На деревянный помост соскочил Крэас. Доски жалобно заскрипели под его могучими ногами в красивых сандалиях. Крэас сделал шаг к Алифизу. От страшной улыбки его топорщилась каштановая борода:

- Разве так встречал когда мудрый Алифиз гостей? – начал Крэас, улыбка не сходила с его губ, но и ладони с рукояти меча он не снимал.

- Мы рады гостям, тебе же, Крэас Могучий, рады вдвойне, - отвечал Алифиз. – Всегда ты отыщешь приют в домах оргомейских. Сегодня ж не ждали тебя, равно как и прочих живущих под небом. Иль разум тебе помутили враждебные боги? Или беда пригнала к берегам моих предков? Зачем ты суда крутобокие вывел на море в день жертвы святой?  

- Мудрость твоя, Алифиз, не знает предела. Истинно, боги – исток твоих помыслов мудрых. Прав ты во всем. Беда побудила меня нарушить запреты и в плаванье выйти. Беда, не знали которой, ни дед мой, ни прадед, ни славный отец. Лишь мне – несчастливцу достался тот жребий. Но гоже ли нам толковать о делах, на пристани стоя? Вели нам причалить. Гребцы ведь от самого Воски спины ломали. На веслах мы шли, не смея поднять парусов и ветру отдаться. 

Алифиз помедлил с ответом. От чуткого слуха его не скрылось едва слышное бряцанье меди в трюмах воскийских кораблей. Да и могло ли хоть что-нибудь скрыться от Алифиза?

- Неужто не видишь? Судам твоим, Крэас, нет места на пристани нашей, - сказал царь. – Все занято жертвенным флотом. И как бы я смог принимать тебя в доме? Как кубок поднять в честь смертного мужа в день, посвященный бессмертным? Я кару навлечь на себя не спешу.

Услышав отказ, Крэас помрачнел, улыбка пропала, а брови сдвинулись, казалось, волосы и борода его потемнели и сгустились, словно маленькая грозовая туча.

- Нет равных тебе в благочестии и богобоязни, Алифиз! За это твой дом берегут вечносущие боги. И, видно, недаром молва меж людей протекает - с иными из них ты в родстве. Теперь же послушай меня и прими, что скажу я: не ради даров иль досужей беседы я вывел свои корабли на просторы жесткого моря. К тебе я за помощью прибыл и за советом. Проклятье богов я – несчастный, навлек на Воски просторный. Чем провинился? Не знаю. Однако ж, неведение – щит никудышный от гнева богов. Один ты сумеешь прозреть, как быть нам, как гнев отвратить и вернуть благоденствия время. За этим я прибыл к крутым берегам оргомейским. Отказы чиня, ты страждущих гонишь с порога, на гибель толкаешь искавших приюта. За то и любимца накажут мудрые боги. Вели же причалить!

- Я слова назад не возьму, - сурово ответил Алифиз. – Воскийцы не бросят канатов на наши причалы. Однако ж, и путников гнать не намерен. Там, справа, за этим утесом есть бухта, туда пусть причалят твои корабли. Для отдыха места нет лучше. Кедровая роща богатая тенью и чистый источник гребцам твоим силы вернут. В подарок воскийцам пришлю трех баранов, пусть мясом насытятся, вина ж пусть не пьют, пока не увидят столб дыма густого, уходящего в небо – то знаменье жертвы свершенной. Таков наш закон и мое приказанье.

- Не мог ты принять мудрее решенья! – улыбка снова вернулась на лицо Крэаса, правда, никому из тех, кто мог ее видеть, не стало от этого веселее. – Сейчас я вернусь к кораблям и слово твое передам…

- Останься, - прервал его Алифиз. – Ты, Крэас, лишь вестника вышли. Сам же останься со мной и расскажи о бедах, что дом твой постигли.  

- По-твоему будь! Сегодня во всем я покорен тебе. Одно лишь дозволь – забрать с корабля дубовый ларец. В нем бед моих корень! Ты должен увидеть, иначе, боюсь, правдивости слов не поверишь.

Алифиз почувствовал как в спину его толкнул мощный порыв ветра.

- Ни в чем не стесню тебя, Крэас. Лишь временем щедро дарить не могу. Вели выносить свой ларец и сядем в покоях. Жрецам же и слугам дозволим свершить то, что должно сегодня.

Крэас повернулся и легко прыгнул на свой корабль. Долго ждать он себя не заставил и появился на пристани уже с ларцом. Однако еще раньше Алифиз успел отдать приказание – двадцать лучших лучников отправились на скалы над кедровой рощей, в той бухте, куда должны были причалить воскийцы.

Пожалуй, только воскиец мог бы назвать ларцом то, что держал в руках царь Крэас. Крепкий дубовый сундук, обитый медью, с двумя ручками по бокам. Судя по тому как держал его Крэас, ларец не был тяжелым, но идти с такой ношей было бы не удобно.

- Позволь, я возьму твою ношу, с одной стороны ухватившись. Ты же рукою могучей подхватишь с другой.

- Уж лучше рабам повели доставить ларец в покои свои.

- Все заняты руки. К тому же, за помощью прибыл ты к нам. Так пусть я хоть в том тебе помогу, что ноши с тебя сниму половину.

Крэас остался доволен таким ответом. Вместе цари понесли ларец ко дворцу Алифиза. Ноша действительно оказалась не тяжелой, так что очень скоро Алифиз и Крэас достигли просторных и удобных для жизни покоев. Служанка поднесла им по серебряной миске для умывания, затем поставила перед ними блюдо с хлебами и фруктами – единственной пищей, которую дозволено было употреблять до отправки жертвенных судов.

- Крэас, отведай плодов и испей сладчайшей воды из оргомских ручьев. Позже мы сядем за стол и обильный, и пышный. Обычай ты знаешь.

Но Крэас отодвинул от себя поднос с фруктами.

- Что лучше бы было? – мрачно промолвил он. – Но видно так боги судили, что лишь одному из царей в эту ночь на пиру восседать. Другой же сегодня отчалит к пределам богов вечносущих.

Крэас не успел повернуть головы к Алифизу, как кинжал оргомского царя острием уперся ему в горло.

- Что за слова из тебя излетели? – Алифиз медлил с ударом, но рука его была тверда. – Кровью твоей не хочу осквернить я жилища, но и угроз в своем доме терпеть не желаю. Безумен ли ты, что такое удумал?

- Спрячь свою медь, Алифиз, - Крэас одной рукой, очень медленно отстегнул пояс с мечом и отбросил его подальше. – Зла причинить тебе не желаю. К тебе за советом пришел, как к старшему брату, хотя и годами ты младше. Пасть на колени готов пред тобой и молить спасти мою жизнь и народ мой.

Алифиз опустил свой кинжал, но за пояс не спрятал, постоянно держа его наготове.

- Открой же скорей, что приключилось в краю знаменитого острова Воски?

- Все в этом ларце. В него загляни, а потом я рассказ свой начну.  

Алифиз придвинул к себе ларец и откинул крышку. В ту же секунду на него пахнуло трупным смрадом, запах был столь отвратителен, что царю пришлось зажмуриться, будто в ларце поместился дохлый, полежавший на солнце тюлень. Когда же резь в глазах прошла, Алифиз снова склонился над ларцом. На вид то, что лежало внутри было не менее отвратительно, чем источаемый запах – женская голова с темно-синей кожей, глаза запеклись и пожелтели, изо рта вываливался багровый язык, из под верхней губы торчали острые рыбьи зубы, а череп вместо волос окаймляли какие-то склизкие щупальца.

- Что это? – спросил Алифиз.

- Проклятье богов, что мне довелось обрести. Ты знаешь, на Воски мы скот выпасаем, растим и кормим на пышных лугах. И жертвы исправно богам воздаем. От наших причалов идут корабли груженые полно. Мы тучных быков, круторогих баранов, коней мускулистых и жирных свиней в обилье даем первородным. Чем мог прогневить я богов – никак не решить. Вчера мы на пристань стада привели, чтоб с ночи готовыми быть к принесению жертвы, но вдруг из пучины морской явилось оно. В обличии с девою сходно, а в ярости только с быком, уведенным от телки. Бросалось на все, на людей и на скот и резало быстро, пощады не зная. Не чтобы насытиться мясом, как это обычно бывает у диких зверей, а только затем, чтоб кровь пролилась и трупов побольше осталось. Ты знаешь воскийских мужей – все как один закаленные в битвах. Но тут… лишь взглядом достигнут чудовища, встанут - каменным глыбам подобны. Немало воскийских мужей полегло у причала, но я, изловчившись, пронзил медноострым клинком проклятую грудь и голову срезал. Однако ж от этой победы мне радости мало, убил я посланца богов, что суд надо мной учинить захотели. Как быть мне теперь рассуди, Алифиз? Для жертвы всеобщей лишь три корабля уцелело, и вряд ли их примут. Куда ж мне деваться? Куда увести мне народ? К тебе за советом и помощью прибыл.

Долго не отвечал Алифиз.

- Советчиком в божьем суде я быть не могу. Лишь вышним то ведомо, за что претерпел ты. К ним обратись с обильною жертвой.

- Слова твои мудры, но сам рассуди, как можно в день столь великий к богам обращаться с вопросом? И где же мне взять обильную жертву? Отнять с кораблей? Не будет ли хуже?

- Ты время потратишь впустую, меня вопрошая. Проси вечносущих, в их сонме найдется к тебе благосклонный. Посредник помехой тут будет.

- А если посредник, как ось, что ветра движенье жерновам сообщает?

- Что хочешь сказать ты?

- Алифиз, любимец богов, удачей и мудростью славный, взойди на мои корабли и отправься к чертогам вечноживущих, там вызнаешь ты, чем прогневил я благих и дающих!

- С ума ты сошел!

- Дослушай!

- Безумных речей не терплю! Рассудок твой мутен коль просишь меня совершить столь ужасное дело!

- И все-таки уши открой. Мы – воскийцы, стоим у пределов твоих. Коль проклят наш остров родной, мы долго скитаться не будем. Оргомские земли для пастбищ пригоднее прочих. И если откажешь, мы с медью войдем. Нет лучников более метких, чем воины Оргома, но наши щиты и прочны и широки. Пусть кровью умоемся и обольемся, но остров возьмем, ведь некуда больше ступить нам.

- Опять ты грозишь.

- Того не желая. Упрямством ты многих на смерть обрекаешь.

- Ко мне ты пришел за советом, и меня ж упрекаешь?

- Пустые слова. Уж ветер крепчает. Решайся, Алифиз!

- Тебя не убью я сейчас, точно вора, хоть ты и достоин того. Но на рассвете пущу тебе в горло стрелу, а воинов твоих точно скот перережу. Оргом не сдавался ни разу, и в мужестве нет недостатка у нас. Таково мое слово!

Крэас поднялся, расправил плечи, позвонки его зловеще хрустнули. Он снова улыбался. Сделав несколько шагов к двери, он остановился и обернулся.

- Я слышал молву, что в гордыне своей царь Алифиз утратил почтенье и страх пред богами, но только не верил, теперь же увидел – не врут языки. Богов оскорблять Алифиз не боится.

- Ты снова умом помутился, воскиец! Я пред богами смирен и покорен.

-  Так как же ты слово нарушить решился? Ведь это, ты знаешь, богам оскорбленье прямое.

- О чем ты? Я слово держу.

- Ну как же? На пристани помнишь, ты обещал мне помощь в беде, просил передать тебе ношу. Теперь же ты знаешь в чем ноша моя и беда, но слова сдержать не желаешь. Гляди, Алифиз, любимцы богов таковы лишь до первой промашки. Их милость на гнев меняется быстро. Еще раз спрошу, пока не ступил за порог, на судно мое ты взойдешь и просьбу исполнишь?

Лодка прыгала по тугим морским ухабам, брызги солеными ледышками впивались в лицо. Пора было рубить канаты и отправлять жертвенные корабли, но прежде Алифиз должен был взойти на один из трех воскийских кораблей, чтобы отправиться в плавание, из которого не чаял вернуться. Провожали царя верный Филакас и Крэас, да еще пара гребцов оргомейцев. Старый амбарщик едва мог сдержать слезы, все бормотал что-то об убитой горем царской жене с младенцем-сыном на руках. Крэас довольно улыбался и Алифиз избегал смотреть на него, боялся не сдержаться и вытолкнуть вероломного гостя за борт. Соглашаясь помочь воскийскому правителю в этом гибельном деле, Алифиз взял с него клятвенное обещание, что ни один воскиец не войдет в города Оргома до его возвращения. Исключение делалось лишь на сегодняшнюю ночь, поскольку никто не смел отказать другому в участии в жертвенных ритуалах. Впрочем, Алифиз не слишком надеялся на твердость слова Крэаса. И если суждено ему вернуться на родной Оргом, каким его застанет мудрый царь? А главное, будет ли ему до того дело? Жителей всех островов плодородной страны Трофодотии знали историю любви Трагудистиса и девушки Моро. Оба они были с острова Котетси, славного красотой своих девушек. Как известно, Котетси платил ежегодную дань богам своими девами и сладчайшим вином, ибо считалось, что только рожденные там, эти дары по-настоящему достойны вечноживущих. Трагудистис был певцом при дворе царя Кокороса. Слава о его чудесном голосе и искусстве играть на лютне выходила далеко за пределы Котетси. И вот, на одном из пиров Трагудистис увидел деву чудесной красоты – Моро. Сколь сильно возликовало его сердце при виде красавицы, столь глубока была и печаль, ибо стоило Моро повернуть голову, как юноша увидел небольшое родимое пятно, очертаниями напоминающее остров Котетси. Девушки с такими отметинами непременно отплывали на жертвенных кораблях, поскольку считалось, что боги уже отобрали их сами. Моро обречена была стоять на вышних пирах и наполнять вином кубки нерожденных. И беды, быть может, и не случилось бы, в конце концов, любовь юношей к прекраснейшим из дев была нередкостью, если бы сердце Моро внезапно не отозвалось на пылкое чувство Трагудистиса. Однако в назначенный день Моро отбыла на жертвенном корабле. Долго бродил вдоль берега убитый горем певец, и, наконец, безумная мысль овладела им – отправиться вслед за любимой и молить у престола богов о том, чтобы ему дозволили петь на пирах, ведь голос и лютню его недаром называли божественными, или же отпустили Моро с ним на родной Котетси. Наскоро сколотив плот, он бросился в пучину и скоро исчез за горизонтом. Нашли его спустя неделю, выброшенного на берег, ободранного и избитого жестокими волнами. Разум на веки покинул Трагудистиса. Сложно было разобрать, о чем бормотал он в своих причитаниях, но ясно было одно – ему удалось добраться до жилища богов и даже увидеться с Моро, вот только дерзость его не простили вечносущие. Какое последовало наказание, нельзя было узнать, то ли от взгляда Трагудистиса Моро превратилась в камень, то ли ее саму прибили к скале. Но на том злоключения для юноши не кончились. С давних пор к нему питала любовь царская дочь. Зная о его любви к прекрасной Моро, именно она настояла на скорейшей отправке соперницы к пределам вечноживущих, хотя ей и было чуть меньше лет чем следовало. Царевна терпеливо ждала, когда горе Трагудистиса поутихнет, однако тот и не думал утешиться. Хотя рассудок его и канул в бездну, свой прекрасный голос он сохранил, вот только в песнях своих не знал теперь других мотивов, кроме как восхваления красоты ушедшей навсегда Моро. Для него она оставалась все еще живой и любимой. Однажды прогуливаясь по побережью царевна услыхала Трагудистиса, по своему обыкновению он сидел у самой воды, смотрел вдаль и воздавал хвалы своей возлюбленной. Такая преданность удивила царевну, но еще сильнее ей овладела жгучая ревность, в диком приступе гнева она набросилась на певца и заколола кинжалом. Когда преступление было совершено, царевна подговорила своих служанок разрезать тело несчастного на куски и выбросить в море. Как ни старалась царевна, поступок ее не смог укрыться от людей, ибо богам противны такие страсти, и все сокрытое они делают видимым. Она понесла заслуженное наказание, а молва сохранила память о верном Трагудистисе и прекрасной Моро.

Алифиз не мог найти ни капли утешения в этом предании. Сумей он вернуться, сможет ли сохранить здравый рассудок? А на что ему жизнь в безумии? Нет, он должен приплыть к родным берегам живым, здоровым и, желательно, со словами вечноживущих в ушах и сердце. Такая порука помогла бы изгнать воскийцев, не проливая крови. Хотя, видеть царя Крэаса живым ему не очень-то хотелось. Алифиз слабо верил посулам Крэаса, будто он не ступит в города Оргома. Слишком явно он показал свое вероломство. Вернется ли Алифиз или нет, а Крэас должен получить воздаяние.

Мысли о мести чуть укрепили сердце Алифиза. Меж тем, небо совсем почернело, лишь справа светилась тонкая красная полоска заката – кровавый зазор между двумя безднами. Ветер трубно завывал. Жертвенные бараны беспокойно топтались и жалобно блеяли в трюме. Алифиз покрепче ухватился за борт, не делая и малейшей попытки управлять судном. Хоть он и знал, что жертвенные корабли плывут по воле богов, сложно было удержаться от удивления при взгляде на то, как ровно идет флотилия, и как густо она разрастается. Иногда корабли сближались друг с другом. Во мраке проглядывались метки на их бортах. Он узнал корабль, идущий с острова Тиродис, груженый лучшими сырами, и судно острова Карпос, наполненное сладчайшими фруктами, и, конечно, корабль с Котетси, ибо девичий плач и стенания, идущие из трюма, перекрывал даже шум волн. Услышав его Алифиз погрустнел, но к счастью волны отогнали печальный корабль подальше. Да и не так-то просто стало придаваться печальным раздумьям. Палуба под ногами Алифиза подскакивала все выше и опускалась все круче. Теперь ему стоило большого труда устоять на ногах, что было сил, он уцепился за борт. Закат окончательно потух, а звезды скрылись за тучами. Ветер все усиливался и корабль набирал скорость. Алифиз твердо решил не покидать палубы. Его любопытство разрасталось сильнее страха, и больше всего ему хотелось своими глазами увидеть границу божественных пределов.

Чуткий ко всему Алифиз сразу заметил как изменился воздух, сгустился, насытился чем-то мускусным. Посторонний запах был так силен, что перебивал обычный аромат водорослей и морской соли. «Неужели я так близок!» - мелькнуло в голове Алифиза, он знал, что пролив, ведущий к обиталищу богов, охраняют два чудовища, но перед встречей с ними еще предстояло… Поразмыслить он не успел. Небо взорвалось тысячью молний. Словно кто-то горстями кидал их на впереди идущие суда. Однако молнии не зажигали корабли, а лишь освещали. Мимолетные вспышки были столь многочисленны, что Афилиз сумел разглядеть целую армаду, втиснутую в узкий пролив,  и скалы по бокам до самых небес. Суда начали сталкиваться и тереться бортами, звук стонущей и трещащей древесины нарастал, словно грохот от опрокинутого на крутой горный склон камня. Но сквозь этот шум начал медленно прорезаться невыносимо тонкий писк. Он накатывал волнами, каждый раз, проникая через уши, прожигал все нутро. «Вой сирен!» - ужаснулся Алифиз. Старые моряки рассказывали о песнях сирен, будто они так прекрасны, что человек не может удержаться и бросается им навстречу в открытое море. Теперь Алифиз понял, всю лживость этих побасенок. Бросаться моряков в море заставляло желание спрятаться от пронзительного писка под толщей морской воды. В судорогах он катался по палубе, силясь заткнуть себе уши, и вот малодушная мысль об укрытии в кипящей пучине завладела им столь сильно, что царь уже подполз к борту ухватился за него, как вдруг рука его увязла в свежей, не успевшей просохнуть смоле. Трясущимися пальцами Алифиз отщипывал вязкую массу, катал шарики и затыкал ими уши. Наконец, истошный вой сирен утих. Алифиз приподнялся над бортом и чуть было не повалился обратно от ужаса. Впереди сиял ярким светом выход из пролива, но стоило кораблю достигнуть его, как из под воды вздымались два чудовищных щупальца. Одно проламывало палубу корабля и хватало содержимое трюма, второе цепляло остатки корабля и мгновенно утягивало в подводную пещеру. Как ни был перепуган Алифиз, но успел приметить, что чудовищная клешня не убивает скот – в воздухе быки отчаянно ревут, лошади ржут, а бараны и козлы блеют. Когда выход из пролива замаячил совсем близко, Алифиз опрометью кинулся в трюм своего корабля, выбрал барана пожирнее, заполз под него и что есть силы ухватился руками за пышное руно. Хоть каждый миг Алифиз крепился духом, но страшный удар и звук ломающихся досок заставил его дрогнуть и зажмуриться от страха. В следующую секунду его рвануло вверх. Кишки и желудок сжались в один комок. Нутро словно обдало уксусом. Через мгновение он ударился спиной обо что-то жесткое. Баран, под которым лежал Алифиз, нервно топтался и сильно надавил копытом на ребра. Резкая боль заставила очнуться. Выбравшись из-под барана, он огляделся. Ужасное зрелище открылось глазам Алифиза: он лежал на широком, как ложе, языке чудовища и оно медленно втягивало его в зияющую пустотой пасть. Подняв голову чуть выше, он увидел, что и слева, и справа от него тянуться такие же черные языки. По все длине на них стояли тучные быки, кудрявые бараны, тонконогие козы, жирные свиньи, лежали мешки, бочонки, мехи, словом все дары земли трофодотийской. Не помня себя, он рванулся в сторону. Перед глазами мелькнули голубые искры, а тело единым спазмом протянула острая боль. В глазах потемнело, но Алифиз не мог позволить себе забыться. Он медленно поднялся на ноги, но все еще не решался выпрямиться во весь рост.  Баран, на котором он выбрался из трюма, был уже далеко, но Алифиз видел, как тот пытался обернуться, словно в поисках своего недавнего спутника, в тот же миг голубые искры снова вспыхнули, на этот раз у самого носа барана. Животное отшатнулось и поплыло в пасть чудища неподвижно.

Несколько минут Алифиз стоял неподвижно. Глаза привыкали к полутьме и взору открывались ужасающие и умопомрачительные картины. Алифиз видел как работают органы чудовища, толстенные жилы тянулись вдоль всей пасти, сплетаясь в причудливые узлы, время от времени из них вырывались густые облака пара. Дыхание это было горячим и смрадным. Зубов он разглядеть не смог, но зато слышал их оглушительный лязг, видел снопы искр, взлетающих из пасти. Кое-где из под языков текла черная слюна, лужи ее пахли перегоревшим маслом. Словно во сне, он начал подвигаться к зеву, не зная что еще предпринять. Поверхность, по которой он ступал, была удивительно гладкой и твердой. Понимая, что находится внутри живого существа, он в то же время ощущал какую-то каменность, монументальность этого создания. Может дело было в том, что чудовище было из рода бессмертных? Вообще, ум его перестал различать живое и не живое, всё слилось в единое полотно, стекло в одно общую точку, где уже невозможно было разделить реальность и видение. Всё было одним. Лишь он – Алифиз, слабым огоньком мерцал на фоне развертывающегося действа, стоял немного в стороне и тем отличался. В этом ощущении собственной чужеродности творящемуся он видел свое спасение. Став частью картины, он неизбежно погиб бы во чреве чудовища. Но ему нужно было выжить и вернуться, а перед этим встретится с богами, если тем будет угодно лицезреть его. Пока же Алифиз не знал как миновать гибельной пасти и ждал знака. Он не замедлили явиться. Слева зажегся просвет, но чтобы добраться до него нужно было перескочить три языка. Алифиз помнил как его ожгло невидимым огнем и не спешил прыгать через них. Вынув из-за пояса медный кинжал с резной костяной рукоятью Алифиз протянул его над ближайшим языком. Тут же злобно сверкнули искры. По счастью, на том языке тянулась очередь круторогих быков. Алифиз заметил, что они свободно мотали головами, огоньки жалили только их тучные бока. Внезапно, чуть позади раздалось трубное мычание. Алифиз увидал широколобого племенного тельца. Он ярился и бил копытами, крутил головой и норовил боднуть стоящего впереди быка. Выждав момент, Алифиз подпрыгнул и схватил норовистого тельца за рог. Взбешенное животное рвануло голову вверх, стараясь скинуть обидчика, но Алифизу только того и нужно было. Он взмыл вверх и приземлился на спину тельца, не мешкая, перескочил на соседний язык и очутился верхом на белой лошади. Мощной ладонью схватил он ее за гриву и рванул в сторону, свел с языка. Огонь пронзил бока лошади, от боли она поднялась на дыбы, обезумела и рванула вперед, через последний язык. Словно раскаленная стрела, огонь пронизал сердце лошади и она замертво повалилась по ту сторону, перенеся на спине Алифиза. Но и царь не остался неуязвимым, хоть огонь и коснулся лишь его пятки, но боль была столь сильна, будто ему отсекли всю ногу целиком. Придя в себя, Алифиз понял, почему чудовище так рьяно мстило за вхождение на последний язык: на нем понуро стояли женщины Котетси. Красавица с ужасом и надеждой смотрели на оргомейского царя. Не в силах выдержать этих взглядов Алифиз отвернулся.

Свет шел из дверного проема. Обычная дверь, какие можно встретить и на Оргоме! Возможно ли, что дверь вела из пасти! Но стоит ли дивиться чудесам в обиталище богов? Алифиз заметил, что на двери не было ручки и не виднелись зазоры между досками, словно выточена она из единого полотна. Потянув ее на себя, он удивился легкости, словно сделана она из пергамента, при этом материал был прочный, и не поддался под мощными пальцами. Не было видно ни петель, ни замка, лишь сбоку на белой табличке горел зеленый огонек, холодный словно змеиное око. Алифиз решил не заставлять богов себя ждать. Стоило ему переступить порог, дверь захлопнулась сама собой, но он даже не заметил того, так захватило его новое зрелище. Алифиз оказался в лабиринте, узкий проход тянулся далеко и влево, и вправо. Там куда достигал взгляд, можно было различить крутые повороты и новые ответвления. Но главное, с каким искусством были выточены коридоры! Пол, потолок и стены – ровные точно поверхность озера. А свет! Чудесным образом он изливался из прямоугольных светильников, вставленных в потолок. И какой это был свет! Он не давал ни одного блика, которые обычно бывают от факелов или масляных ламп. Лился ровно и непрерывно, белый, матовый, мягкий, словно сама луна была заточена где-то за потолком. Долго любоваться этим чудом Алифиз не мог, боги ждали. Теперь Алифиз в этом не сомневался. На стене, по правую руку от входа была начертана зеленая линия, точно боги специально для него оставили путеводную нить в лабиринте. Алифиз пошел вдоль нее, не мешкая, но и не торопясь, на всякий случай он не спускал правую руку с рукояти кинжала. Кто знает какие испытания могут готовить ему боги.

Петляя по коридорам, Алифиз видел еще одно чудо. Там где свершался очередной поворот, в самом углу, у потолка был подвешен небольшой кувшин, с горлышком запаянным стеклянной пробкой. Предназначения его Алифиз не разгадал, но заметил, что стоит ему пройти мимо, кувшин поворачивает вслед за ним, так что горлышко смотрит ему вслед.

Чем дальше шел Алифиз, тем сильнее стучало сердце в груди. Он чувствовал, что с каждым шагом становится ближе, и вот зеленая нить оборвалась. Стоя лицом к двери, Алифиз трепетал, но справившись с собой, ухватился за длинную горизонтальную ручку и толкнул ее вперед. Едва ступив за порог, царь бухнулся на колени и опустил голову.

- Ну, добрался, красава! – донесся до слуха Алифиза молодой голос. – Да, вставай ты, ё-моё!

Алифиз огляделся. Он не мог разобрать, откуда слышится голос. Единственное что он видел длинный стол, а на этом столе горели какие-то окошки, каждое шириной примерно в локоть. Из них лился свет, но вот что странно, они никуда не выходили! Стояли сами по себе, не врезались в стену, но при этом в некоторые из них был виден лабиринт, в другие еще что-то, а третьи показывали непонятные символы и письмена. Однако больше всего Алифиза удивила скромность убранства чертогов. Они больше походили на чулан. И если бы не чудесные окошки…

- Вставай, говорю! – снова раздался голос.

На этот раз Алифиз заметил в углу чертога небольшое тощее создание, во всем схожее с человеком. Он восседал на низком троне, выделанном черной кожей, единственная ножка его в основании расходилась лучами пятиконечной звезды. Тщедушность этого существа поразила Алифиза еще больше чем убожество обстановки. Что ж, богам вольно принимать любые образы. Алифиз поспешил снова опустить взгляд, чтобы скрыть постыдные помыслы.

- Ты давай, размораживайся. Времени мало. У меня смена заканчивается, а тебя тут никто видеть не должен.

Алифиз услышал, как божество встало и подошло к нему.

- Слушай, я понимаю, что ты там думаешь. То есть представляю, а не понимаю. Ты, наверное, считаешь меня богом? Хэ-хэ! Ну, ё-моё! Вставай! Короче, я типа велю тебе встать, реально.

Алифиз поднял глаза. Даже стоя на коленях он был не на много ниже того, кто был перед ним.

- Ну, вот, молодчага! Теперь поднимайся.

Алифиз встал.

- Ё-моё! Здоровый какой! А на мониторе вы все – козявки! Так, давай присядем теперь.

Божество вернулось на свой трон и рукой указало Алифизу на такой же точно, напротив. Алифиз повиновался.

- Блин, не знаю даже с чего начать. Я в курсе зачем ты приплыл сюда. Но тут такая шняга… У тебя, короче, неправильное представление о месте, в котором ты находишься. Реально неправильное. А значит и о том месте откуда ты приплыл – тоже неправильное. Ваши острова… Блин, тяжело-то как!  Давай, с самого начала. Ничего у меня не спрашивай, а то времени не хватит. Ты – мужик умный, в самую суть въехать должен. Короче, в начале двадцать первого века… Блин! Как тебе объяснить? В общем, очень давно. Еще и дедушки твоего и прадедушки в проекте не было. Даже страны вашей не было. В общем в те времена, на Земле начался голод. Причем реальный. Люди конкретно припухать стали. Некоторые совсем припухли, наглухо. С чего там началось не понятно. То есть существует официальная версия, все страны ее признают более-менее, но на самом деле, если там копаться начать – ни хера не понятно. Одни другим ввоз продукции запретили, те в ответ газ отключили, третьи включили, но не там где надо, бардак короче. Суть в том, что у компаний, которых мировые корпорации запрягали, посыпались контракты. Фрукты сгнили, мясо протухло, всё сожрал долгоносик. Дальше больше – один урожай не продали, следующий сажать не на что. Деньги, которые в резерве были быстро растырили. Люди, реально, за нямку стали драться. Потому что кто на трубе сидел, тот думал, что за нефть все купит, а те кто сельским хозяйством жил, тех в первую очередь порвали, потому что как на плесень на них смотрели. Вот и получилось, нефть вроде есть, а купить на нее нечего. Конечно, тогда на Китай большую ставку делали, мол, оттуда все привезти можно. А китайцы, как почуяли чем пахнет, раз! и хавчик зажали! Мол, нас самих три миллиарда. А когда такие пляски, выход один – война. И тоже просчитались. Потому что какое сельское хозяйство, когда ковровое бомбометание? Короче, сельского хозяйства, как отросли мировой экономики, не стало.  Ну и приперло так, что уже все поняли, на всех уровнях, что отсидеться не получится. Надо вопрос решать. Ну и все тогдашние ферзи слетелись на токовище и порешали, что нужно создавать резерв, типа один на всех. Ну, чтобы в будущем можно было спокойно друг друга мочить и не думать, что сам с голодухи опухнешь. На эту тему все замирились и протолкнули такую тему: всем миром скинуться – баблом, технологиями, людьми, все что есть короче, и насыпать острова. На островах тех, поселить людей. А каких людей? Таких, чтоб без политических пристрастий, без убеждений и симпатий к той или иной действующей в мире силе. Чтобы они спокойно, в полной изоляции сажали, растили, возделывали, разводили и вовремя отправляли. Где таких взять? Вот! И тут, я тебе скажу, первый в мировой истории прецедент. По такому случаю разрешили клонирование человека. А это такая штука, как бы объяснить…. Короче, я там, ты, ну все – мы от мамки родились, а ваши предки они как бы из яйца вылупились. Догоняешь? Там процесс был сложный, инкубационный период все-такое. Было бы время, я б тебя на экспозицию в музей Сельскохозяйственной Академии сводил… Суть в том, что твои предки они на этих островах уже взрослыми появились. Ну там им как-то навыки работы привили, кое-какие знания, чисто по технологиям. Не суть. Главное масштабнейший проект, целая популяция людей высажена на острова, заселена и работает! Такого реально никогда в истории не было! Уже двести лет прошло, до сих пор человечество кипятком от счастья ссыт и еще столько же ссать будет. И не только из-за хавки. Вы ж ё-моё развиваться начали! Сначала-то все думали вы просто как скоты работать будете, ну там капнули вам на мозг, чтобы жертвы приносить стали. А вы – вон чего! Царства устроили, законы придумали, язык! Язык – это вообще уссаться! Третье поколение ни с того, ни сего на греческом говорить стало! Мне тут в отделе мониторинга делать особо нечего ну я и читаю по вашей истории. Короче, из-за этого греческого такая буча поднялась. Мол, как так?! С хрена ли? В первую очередь психо-лингвисты подтянулись. Телегу толкали, мол, греческий – самый корневой, минимальный зазор между формой и смыслом, вот он сам собой и прорезался, чисто по логике, ну и в таком духе. Лингвистов, конечно, быстро технари заткнули. Решили, что с исходным биоматериалом лажанулись. Хотя доказательств никаких не нашли. Хотели даже вас всех запороть под эту музыку. Потому как, если вы на греческом говорите, вы и сами греки получаетесь. А при таком раскладе с реальными греками может непонятка выйти. Они возьмут и скажут – что это, мол, наши братья на весь мир пашут, давайте, нам бакшиш выкатывайте. Потом правда подсчитали, сколько будет стоить это дело. Вас же не только замочить, за вами и прибрать нужно, чтоб новую популяция на чистое место высадить. Да и юридических тонкостей много, клонирование-то опять запретили. Ну, по другому все решили, стали к вам посланцев забрасывать типа от богов, чтобы они вам генофонд разбавляли. Честно говоря, дело темное. Я думаю все-таки наклонировали еще жителей, только уже с программой в мозгу, чтоб вы с национального на общечеловеческий язык переходили. Опять же, как за вами приглядывать, если вы черте на чем разговариваете. Я, кстати, не просто так это все говорю. Ты там до своих донеси, как правитель, чтобы они не сильно за прогрессом гнались. Наш отдел вообще-то чмошным считается, но я-то вижу как вы развиваетесь. Слава богу, каждый день сводки с беспилотников приходят. Еще лет десять-двадцать и вы какую-нибудь херню изобретете, чтоб к нам сюда прорваться. А это ненужно. Короче, вернешься, жути нагони, как здесь страшно и гибельно. Чтоб ни один чудак не вздумал сунуться. Мы, конечно, и так не пустим. Сам знаешь, нам воронку в море открыть или там, молнию сбросить – тьфу! То, что ты здесь – это моя личная инициатива. Если кто узнает, меня порвут, а тебя замочат, к бабке не ходи. И так-то мне отчитываться, почему камеры с режима записи сняты были. Это кстати залет. Могут премии квартальной лишить. Все грузы-то у нас тщательно сканируются, уже на подходе, а ты на палубе засветился. Так что придется тебя еще из базы данных подтирать… Не важно. Уж очень не терпелось кого-нибудь из вас живьем повидать. Давай, времени уже в обрез. Беги назад по зеленой линии, выходи в приемник и дуй вдоль конвейеров. Осторожней только, я электрозаграждение снять не могу. Про лошадь не беспокойся, скотина то и дело поджаривается, а иногда и бабы ваши… Жалко. Продукт элитарный. Вот тоже, интересное дело. Бабы – они же с вами одной крови, а в нашем мире адаптируются быстро. Конечно, с ними психологи работают, целый центр специальный. А мужики – вообще никак. Ты про это наверное не знаешь, но раньше в жертву и юношей посылали. Но, во-первых, слали одних пидарасов, то есть, логика ваша понятна, но этого добра у нас самих хватает, во-вторых, и те никак не приживались. Пришлось упразднить традицию. Ладно… Короче, дойдешь до конца, там лестница железная вниз, по ней до пирса спускайся, у ангара ремонтников лодка, бери и на весла, а там течением вынесет. Давай-ка, все-таки, компроматец оставим.

Человечек вскочил с трона, вынул из кармана прямоугольную табличку, встал рядом с Алифизом, вытянул руку с табличкой вперед. В глаза что-то блеснуло. Человечек довольный отошел в сторону.

- Блин, жаль показать никому нельзя… Ну, давай. Удачного плаванья.

- А чудища? Что людям я должен сказать? – Алифиз поднялся на ноги.

- Ах да! Ты ж за этим приехал. Да, там вообще тупая ситуация. Короче, в отделе генной инженерии корпоратив был, ботаники пережрали и что-то в своих колбах намутили. Не только намутили, но и к вам отправили, лошары. Потом хватились, конечно. Их там конкретно раком поставили. У каждого теперь отметка в резюме. Но они, сука, хитрые! По горячим следам состряпали отчет. Мол, то что они создали – оно вообще не жизнеспособное, с подавленной репродуктивной системой. Хэ-хэ. Это, наверное, так. Но вот эта хрень, хоть размножаться не может, зато путь эволюции вместо тысячи лет прошла за месяц! Взяла, падла, и жабры откинула. Ну и, соответственно, на берег поперла. Слава богу, этот бык ее завалил. Считай, без потерь. Это лирика. Главное, скажи своим, мол, боги не гневаются, все пучком, просто проверка на вшивость такая, но все прошли без нареканий. Ну, для верности пускай жертву принесут. Мне лично, хэ-хэ! Вообще, пока мы с вами, вам бояться нечего. Главное – дело делайте и к нам не лезьте. Ну, всё топай, а то реально встрянем.

Алифиз стоял неподвижно. Лицо его словно окаменело, а ноги вросли в пол. Рука сама собой легла на рукоять кинжала.

- Слышь, давай не тупи. Я понимаю, тебя вскрыло маненько от услышанного, но вот такая херня, что тут поделаешь? Зато теперь знаешь – в жизни все продумано, сюрпризов не бывает… Э, ты чо нож достал? Слышь! Не дури! 

Медное лезвие без усилия разрезало тонкую шею от кадыка до самого хребта.

Лодку сильно бросало. Алифиз торопился попасть в течение до того как совсем расцветет. Странная, невиданная никем из живущих земля оставалась за кормой. С гигантской стены вслед Алифизу смотрела прекрасная дева. В застывших навечно руках она держала поднос уставленный лучшими кушаньями – мясом, хлебом, овощами и фруктами, а на шее у нее виднелось родимое пятно по форме напоминающее очертания острова Котетси.