Слива

Выйдя во двор, нащепить лучины, Чесноков увидел сливу. И не то было странно, что февраль на дворе, а то, что слив в его саду отродясь не росло. Сначала подумал – примстилось. Утро-то пепельно-серое, с дымкой, мороз как будто и не сильный, а за голую шею пощипывает, влага в глазах стынет, холодок под ватник щупальца просовывает. Стужа и пустошь на улице, как в космосе. Чесноков дернул за уголки воротника, поднял до затылка широкий, темно-зеленый ломоть искусственного меха, взялся за топор. Ставит на чурбак обрезок доски, хрясь его вдоль, а сам левый глаз выворачивает, косит туда где слива. Нет, не показалось. Висит. Крупная, налитая, спелая, будто ей сейчас самый сезон. Сосновая лучина звонко откалывается, словно со щипком по струне, топор на морозце цокает точеной кромкой, а Чесноков все внимание вбок выворачивает. Понятно, по пальцам и угодил. Не сильно, в упреждение, чтобы вперед не отвлекался. Все же, рукавицу скинул, посмотрел – ерунда, на двух пальцах кожу пошоркал до жгучей розоватости. Однако насторожился. Спиной встал к древесным посадкам, чтобы соблазна голову повернуть не возникало. Тюкает по дощечкам, а все одно – слива из ума не йдет. Откуда ей взяться? Сам не сажал, соседи саженцем не дарили. Могла, конечно, дичком прорости. Кинул кто-то косточку через забор – вот тебе и слива. Или корешок какой дремал себе под землей, а потом в силу вошел, выстрелил в небо деревцем. У природы чудес много. Росло деревце тихонько, а Чесноков его средь летней зелени да осенней ряби и не заметил.  Ведь, яблонь кругом сколько! Смородины, черноплодки, калины, крыжовника! Мудрено ли заплутать средь этого пестрого плодоношения? То-то и оно, что каждое деревце, каждый куст Чесноков по осени аккуратно обобрал. Что в настойку ушло, что в сушку, что в заморозку… Вот только ни одной сливы ему не попадалось, ни на ветке, ни падалицей. Садовое свое хозяйство он хорошо знал. Ни ягодки мимо не пропускал. А тут – на тебе!  Висит! И главное дело – вид такой имеет, будто только что поспела. Случается, забудешь яблочко снять, оно и висит всю зиму на черенке. Так ведь, оно усохнет все, скукожится в мятый коричневый комочек. А эта румяная, хоть на выставку. Чесноков с силой воткнул топор в пень, промерзлая древесина едва впустила в себя острый уголок точеного металла. Повернулся к сливе, уж качнулся вперед, подойти разглядеть, да ноги сами не пошли. Оторопь его взяла, словно аркан поперек тулова затянули. Валенки-аляски к земле приросли. Стоит и сам не знает, почему двинуться не может? Кислота в кишках и желудок – словно тряпку выжимают. Глядит Чесноков на сливу и все пытается убедить себя – наваждение, морок, нет никакой сливы. Всё от хмурости утра, воздух-то точно меловые разводы на грифельной доске, и кривые, узловатые стволы деревьев по этой мути как углем прорисованы, одно только яркое пятно – слива, висит крупной фиолетовой каплей. И тревога в ней. Так и подмывает наутек броситься. Потому что так не бывает, чтобы слива в феврале! Тут тайна. Намек. И жуть. Точно в похмельном бреду. Только какое похмелье, если уж четвертый месяц трезвости? Чесноков и вообще не любитель, даже и по праздникам не употреблял. Тридцать первого декабря аккуратно в одиннадцать часов спать ложился и дрых, не беспокоясь салютами. Единственное, на святой Гай Фоксов день позволил себе пол литра. Так ведь то в ноябре! Вот и получается, и объяснить нельзя, и не видеть нельзя.

 Однако Чесноков панику в кулак забрал. Представил в воображении себя, как бежит, высоко подбрасывая ноги, руками машет для равновесия и воет почему-то. Тьфу ты! Ему не стать эдакой мармозеткой скакать. Он и в юные-то годы был излишне приземист и кряжист для такой эфирной фамилии. А теперь и вовсе – взрослый мужик, почти пожилой и на тебе, беготню разводить. 
Нагнулся, собрал щепу на локтевой сгиб и пошел к дому, широко расставляя ноги по узкой обледенелой тропинке. И вот идет, покачиваясь, а как-то не так идется. Льдинки под ногами иначе хрустят. Всё слива, проклятая. Взялась ниоткуда, висит ни зачем. Румянится в самый глухой час природного омертвения. Одна живая среди всего. Баламутит натуральный ход вещей. И Чеснокова взбаламутила. Кисло на душе и все кругом измельчало, будто он вдруг бинокль перевернул, через который на мир глядеть привык.
Ссыпал лучины у самой печки на оцинкованный квадрат железа, руку к стопке газет протянул и замер. Уставился на листок – глашатай железных дверей и бань «под ключ». Букв много, картинки цветные, а всё – пустота. Ни капли смысла, ни крупицы пользы. С новым, небывалым ранее остервенением изорвал, измял Чесноков газетину, сунул в жерло печи, лучин накидал и запалил, будто торопясь извести огнем бездельный печатный орган. Пламя вспыхнуло с веселой злобой. Чесноков прикрыл дверцу. Сидел на низкой табуреточке, слушал искристые плевки и нарастающий огневой гул. Смотрел на игру красных бликов, пролезших в поддувало. Вот - лучший час, во весь грядущий день. Потемки, холодок и треск огня. Да, только не сегодня. Куда бы Чесноков ни глянул, все сливу вспоминал. Хотел даже встать, посмотреть еще разок, там ли она, висит ли? Да, надобности не обнаружил. Чего вставать, когда она и так перед глазами, в самой середке ума и ни куда не девается. Осторожными щипками Чесноков повернул уже горячую ручку на печной дверце, другой рукой взял тяжелое березовое полено, придавил юный сосновый костерок. Пламя словно бы сглотнуло, приняв слишком большой кусок, но не подавилось. Осторожно, со всех сторон сразу принялось облизывать березовый оковалок острыми язычками. Чесноков дверцу закрывать не стал, смотрел, как прожорливый огонь с толком да расстановкой пережевывает тяжелую пищу. Берестяные завитки на округлой стороне полена с шипением скручивались в тугие черные кулачки и вспыхивали, исходя тонкими струями черного дыма. Тяга в печи хорошая, так что и аппетит у огня не пропадает. Как и всякий, любил Чесноков дикое зрелище огня, локализованного во славу очага и уюта. Тут и кружка алюминиевая с черным крепким чаем. Сиди, прихлёбывай. Эдак хоть каждый день живи. Вот только слива… Пойти, да сорвать, чтоб не маячила! Нет. Чесноков даже и попытки не сделал. Снова жутко стало. Будто она забором обнесена, перемахнешь его и… всё. Теперь от нее никуда не денешься. Но, к чему она?! И вдруг, Чесноков понял, к чему. Бывает так, идешь себе по улице и тут – доннннн, колокол где-то вдали ударит. И сразу поймешь, что о тебе звонит. Ну, что ж, кому колокол, а кому – слива. Не зря в это утро мир в его саду раскололся, и в узкой щели показалось небывалое, живое среди мертвого. Это просвет, и Чеснокова в него утянет, да уже потихоньку втаскивает. От мысли этой он оцепенел поначалу. Спина неприятно взмокла. Страшно, что и говорить. До слез страшно и обидно. И первые мыслишки беспокойно заметались, нельзя ли как-то отвертеться? Однако и тут Чесноков сумел удержать себя в руках. Привык человек к спокойному, одинокому раздумью. Да, жаль себя. А потом подумалось: что он такое, Чесноков? Да, ничто – поджигатель пуха. И чего жалеть? 
Полено в топке обгорело до сердцевины, покрылось маленькими черными прямоугольниками с красными прожилками. Призывное их мерцание заставило Чеснокова оторваться от табуретки. Он встал на четвереньки и сунул голову в узкий проем топки. В первую секунду лицо обожгло жаром так, что пришлось зажмуриться. Но это лишь сначала. Очень скоро жар стал привычен и даже приятен. Чесноков подался еще вперед. Боялся, что плечи застрянут, но напрасно. Тело его стало гибким и податливым. Он даже не почувствовал касания стальной рамки. Плечи сложились назад, точно крылья. Чесноков еще раз огляделся, посмотрел на решетку, с которой пепел мерным снегопадом оседал в поддувало, стенки из чуть закопченного шамотного кирпича. А всё-таки добрую печку сложил. Вот её-то жаль оставлять… Однако долго любоваться внутренним убранством печи он не стал, горячий воздух толкал его вперед и вверх. Чесноков поддался течению и полетел в трубу. Несколько мгновений тьмы и свежий воздух. Он воспарил над коньком крыши. Не удержался, облетел кругом участок, никогда раньше не виденный им с такой высокой точки, подивился - насколько упорядоченная была его земная жизнь, которую сам он привык считать кургузой и не слишком опрятной. Подивился и тут же забыл, потому что нечто влекло его все выше, а взгляд простирался все шире и шире, вместе с тем теряя фокус, пока вся земная поверхность не превратилась в размытое черное с белым пятно, которое продолжало расширяться до тех пор, пока не сомкнулось в абсолютную тьму.

Живое

1.    Крылья 

 
Надя была существом странным. Тощая, рост – 183, жидкие блондинистые волосы, в глазах по капле синеватого раствора и большой нос. В школе ни с кем особенно не дружила, училась хорошо, только по физкультуре имела тугобокую тройку. Жила себе в классе, как Пескарь Иваныч – ни она к кому, ни к ней кто. И вдруг (да-да!) пошел слух: Чума - так Надю звали, прославилась! Притом в хорошем смысле. По рукам загулял крикливо-яркий подростковый глянец. Журнальчик так себе, конечно. Для девятого класса еще ничего, а в одиннадцатом уже не котировался. Но все равно! У Чумы там три фотографии. Одна - в полный рост, на развороте, и еще две. Не, ничего такого, без обнаженки. Чисто художественные фото. Вечернее платье, букет осенних листьев, беседка в парке. 

Красотень одним словом. И самое удивительное – Надя на фотографиях, действительно, выглядела красивой! И спорить не о чем. Прямо как наваждение. Смотришь на нее – сидит, за партой, на полях тетради косички рисует. Кажется, дунет ветер, мощи застучат. Лицо всё красное от угрей. И шнобель этот… А на фотографии всё иначе. Взгляд выразительный, фигура как у барби и главное – нос! Удалось фотографу какой-то ракурс поймать, что он уже не нелепая балясина посреди лица, а средоточие всего Надиного образа, отправной пункт ее красоты. Прямой, длинный, тонкие крылья аккуратно примостились над верхней губой, кажется, вот-вот затрепещут. В общем, разговоров о Чуме много стало. Сама Надя, понятное дело, быстро загордилась. Все девчонки к ней с вопросами, что и как? Фотомоделями-то только дуры стать не хотят. С парнями, конечно, по-другому. Существа простые. Фото в журнале – это круто, но медляк-то на дискотеке не с фотографией танцевать, а вот с этой повседневной Надькой, Чумой. И всё-таки издевательства прекратили, по крайней мере поубавили. Тем более, стали появляться новые журналы. Там в основном портреты, опять Надя со своим крылатым носом. И опять красивая!
Долго гуляли журналы из рук в руки, а оседали всегда у Мусы. Учился в классе один дагестанец. Не-не, не кряжистый борец с томным и зловещим взглядом. Муса был дошлый. Пиджачок носил такой, что и пятикласснику впору пришелся бы. Походка семенящая, говорил всегда сквозь нервозную, дергающуюся улыбку. Стихи писал в школьную стенгазету, что-то там «слеза… бокал вина… не моя вина». Соплежуйство одним словом. Ну а кто был предметом его поэтических грез и так уже ясно. Парочка, конечно, еще та получилась бы: Муса – карлик и Надя – стропила. Вот странное дело, никто ни Мусу, ни Надю на этот счет не подкалывал. Казалось бы, глумись - не хочу. Такая поляна! Наверное, просто дела до них ни кому не было. Да и Муса никак не проявлялся. Раз только вылезло. Дебил один – Утя, в раздевалке стал гоготать и рассказывать, что на дне рождения по пьяни к Чуме подкатывал и, типа, уже завалил, и вот-вот, но одумался. Врал, конечно, все понимали, а Муса сорвался. Утя-то здоровенный, Муса перед ним скачет, как муха об стекло бьется. Драться совсем не умел. Смех один. Ну, оттащили его, в угол поставили, чтоб в чувство пришел. Утя тоже, стоит глазами лупает. Парень-то он безобидный, дурак просто. Все тогда про Мусу все поняли, но развивать никто не стал. Уж больно он разъярился.
Случай этот быстро забылся. Других забот хватало. Все-таки выпускной класс, экзамены там, поступления. Да и отчизна на подвиг звала – по весне пришлось с пятой школой футбольную коробку делить. Муса тоже затаился. Кажется, взгляда в Надькину сторону не бросил. Молодец он, все-таки. Упертый и не глупый. А самое главное – получается, он единственный кто в Чуме видел то же, что и тот фотограф. Единственный из всех! Как-то взгляд у него по-особенному настроен был, красоту видел, а уродства не замечал. Только кому это в одиннадцатом классе объяснить можно? Так что он все правильно рассчитал. Начни он к Наде подкатывать, им бы жизни спокойной не дали, заклевали бы. Вот и терпел Муса до самого выпускного.
А там… Вообще не понятно, как это вышло, что они вдвоем в центре актового зала очутились. И не просто, а как будто в середине круга, у всех на виду. Из-за Нади, наверное. Она к тому моменту личностью заметной стала. Но все равно странно. Вечер-то в разгаре был, все поднажрались и выпускники, и учителя. Братанье шло, клятвы, обещания, как положено в общем. А тут раз! Все словно по команде головы повернули. Муса к Наде подходит, за руку берет. Всё затаилось, смотрят. Что он там говорил, не слышно было. Медляк какой-то идиотский играл. На танец приглашал, наверное… Надя со своего роста, как с колокольни, на Мусу смотрит и взгляд такой… мерзкий. Улыбочка снисходительная. Тут музыка обрывается. Тишина. Только Надькин голос:
- Да иди ты!
Сказала и руль свой в сторону. Шаг сделала, замерла. Стоит, как под лампой. Вдруг, нос у нее задергался, крылья затрепетали, оторвались, по щекам захлопали, словно птица к земле прижатая, бьется. Надя, рукой его хвать! Да поздно. Вырвался, в открытую форточку выпорхнул. Больше на Надю никто не смотрел. 

2.    Ожег

 
Гнилью пахнет и во рту пожар, будто скипидара хлебнул. Всё внутри спеклось, требуха как у воблы. В семнадцать не бывает сильного похмелья? Расскажите в другом месте! Федя сморщился, прежде чем открыл глаза. Смотреть не хотелось, но нужно было. Картинка появилась, а понимание – нет. Дача. Станция Электроугли. Скорее вспомнил, чем узнал. Веранда, серый дощатый пол, телогрейка на гвозде, ведра, лейки, банки, холодильник. Дверь. За ночь так надышал, что ни одного комара нет. Хотелось на улицу, но вставать больно. Федя пополз бы, только так еще тяжелее.
На улице солнце и прохладно. Видно рано еще. Никакого движения. Крыльцо – три ступеньки. Спустился, голова закружилась. Вырвало сразу. Кислая жижа. Ощущения – словно битым стеклом стошнило. Присел на корточки. Штаны не его, футболка тоже. Вроде в речку вчера упал. Хотя какая тут речка? Ржавый ручей, глубина по колено. Но вымокнуть хватило. Кто-то его из воды вытягивал? Даня с Андреем что ли… Тамара хохотала. Так-то никто особо не удивился. К Фединым заскокам уже привыкли. Все знали, что по синьке у него колпак срывает. Лучше не трогать. Хочет речку перепрыгнуть – пускай прыгает. Хочет из окна на балкон перелезть – пускай лезет. Шестой этаж? Да, херня! Лучше не трогать. Можно и в суп схлопотать, за Федей не заржавеет. Хотя последнее время он совсем берега терять начал. Компания-то у них в принципе мирная - хипы с панкотой перемешанные. Больше себе навредят, чем другим. Только Федю все чаще замыкать стало. И что бы ни творил, никогда не извинялся. Как будто каждый раз границы проверял, что еще ему можно? Пока можно было всё. Анька терпела.
Вообще Федя в этой компании только из-за нее. Странные у них, конечно, отношения. Вроде пара они, оба штрихнутые слегка, а никак не сойдутся. Да, Федя еще взял и ее лучшую подругу трахнул. Не вчера, но тоже пьянка дикая была. Как-то само собой получилось. Вроде стояли, курили на балконе, чик, монтаж, и уже в койке. А вчера? Вчера тоже что-то было… Федя завалился на бок, полежать на травке. Роса холодила голову. Подотпустило. Хотя он знал, что кошмарить весь день будет. И что так плохо-то? Вроде и не столько пил, чтоб так скрючило. Много, конечно, но ведь не мешал, только с пивом. С ерша его так никогда не рубило. Что-то необычное в этом похмелье. По-особенному плохо. Эксклюзивный, личный колотун. Точно! Вспыхнуло в памяти. Все-таки отоварили Федю. Наконец решился кто-то. Вот на этом крыльце он сидел и прилетело. Раз! Два! Сбоку, в скулу. С ноги. Мотнуло как неваляшку, усидеть получилось, но картинка отъезжать стала. Поезд отправляется, перрон уплывает. Интересно, кто? Может, Анька? Не, она в кедах, а там ботинки были, зрение зацепить успело. Да и пофиг – кто. Интереснее - за что? Вроде как втащили Феде при общем собрании. Буча кипела, он сидит,  вокруг все собрались, Анька кричала и тут – на! Из толпы. Федя уже не сомневался, что получил за Аньку. Что она кричала? «Твоё какое дело?!», «Твоё какое дело?!».
Внезапно всё сложилось. Сидели на улице, а Анька ушла в дом, с этим новым пареньком. Семинарист он что ли? Феде вроде и пофиг было, но Тамара подначивать стала, мол, Анька это тебе назло и в таком духе. Федя и сорвался. Вломился в комнату. Анька белая, красивая на кровати лежит. Семинарист в комок сжался. Непонятно, то ли после удара, то ли в предвкушении… В общем, тут все завертелось,. Федю выволакивать стали. Стулья на пол, грохот, звон, двери хлопают. Усадили на крыльцо…
Короче, опять всем вечер обгадил. Федя тихонько застонал. Не от мути и звона в башке. Больше всего мучил этот Анькин крик – «Твоё какое дело?!». Никакое. Просто так унизил хороших людей, друзей своих. Впервые осознание собственной неправоты так сильно аукнулось Феде. Его бледное лицо вспыхнуло от стыда. Жжение охватило щеки и куснуло уши. Федя вскрикнул.
Лежа в ожоговом центре, он рассеяно слушал диагноз врача, сообщавшего о процентах пораженной ткани. Чувство стыда так и не прошло. Оно грозило остаться с Федей навсегда, потому что для восстановления обожженных участков кожу необходимо брать с ягодиц.

3. Замок

 
Митька сидел высоко, у самой макушки липы. Семь древесных стволов росли из одного корня, громадная крона могла вместить всю деревенскую ребятню, включая подростков и недорослей. В вершине ветки удобно переплетались, так что можно было перекинуть через них доски, оторванные от перегородок заброшенной фермы, и устроить лежанку или лавку. Митьке не нравились старые доски с запахом коровника, он предпочитал найти удобную развилку, закинуть на нее ноги, опереться спиной о ствол и сидеть, как в кресле. К тому же, если развалиться на досках, то ничего не видно, только листва и мозаика неба сквозь нее. А так, сидишь и смотришь между веток, словно в окно, вся деревня видна и даже спуск к речке, и кусочек самой речки на излучине - коричневая долька тонким полумесяцем лежит между полем и лесом.
День был жаркий безветренный, с громким полевым стрекотом и резким запахом тмина, воздух – прозрачный кисель, жизнь обездвижена зноем. В такие дни Митька ощущал тревогу. Хотелось бежать и кричать, но было страшно, что никто не услышит, что крик увязнет, будто под водой, замкнется в себя. Бежать тоже бесполезно – пространство слишком большое и плотное, чтобы заметить движение восьмилетнего мальчика. Да и просто жарко. Поэтому Митька решил переждать пекло на липе. Гулять все равно никто не выйдет, родители боятся солнечных ударов, к тому же время обеденное, все по домам.
Сквозь свое окно Митька увидел, как по склону на краю деревни спускается Юлька с двумя эмалированными ведрами. Она ходила на колодец, три раза в день, перед завтраком, обедом и ужином. Митька таскал по одному ведру, и то весь изгибался. А Юлька ничего – идет, даже воду не расплескивает, спина прямая, рыжая голова высоко поднята, плечи опущены, кожа на локтевых сгибах натянута, белая-белая, с тонкими синими жилками. Тяжело все-таки, хоть Юлька и старше, на следующий год уже поступает. Но у нее бабка – блокадница. По инерции приучает внучку к тяжелой жизни. Иногда, если подворачивался случай, Митька подбегал к Юльке, просил отдать ему ведро. Юлька смеялась, отдавала. Митька пыхтел, тащил ведро, стараясь идти рядом, но никак не поспевал, и тропинка для двоих узковата, и шагала Юлька быстрее.
Если с водой у него не задавалось, то во всем остальном Митька старался соответствовать. Жили они в соседних домах, что позволяло ему постоянно крутиться возле Юльки. Когда она читала заданное на лето или делала какую-нибудь несложную работу по дому, Митька выполнял мелкие поручения: бегал в огород, нарвать укропа, впускал или выпускал царапавшую дверь кошку, выносил ботву на компост и т.п. Иногда Юлька сама врубала училку и заставляла Митьку читать вслух детские, потрепанные книжки, ставила ему оценки. За четверку или пятерку Митьке полагалось дополнительное поощрение в виде яблока. Яблок этих Митька мог и сам нарвать сколько угодно, в том числе в ее саду, но полученное как награда, оно приобретало особое значение. Чувство благодарности переполняло его, хотелось броситься и обнять Юльку. Но тут он натыкался на ее взгляд. Смотрела она не как обычно, а с каким-то особенным прищуром, вроде бы насмешливым, как будто она знала про Митьку то, чего никто не знает. Он очень смущался под этим взглядом, ему хотелось сбежать, но какая-то сила, превосходящая смущение, удерживала его рядом с Юлькой.
Митька подумал было спуститься с липы, подстеречь Юльку на подъеме, снова донести ведро и, может, остаться на обед. Вообще, строгая бабка не жаловала никаких гостей, да и Митька ее недолюбливал, из-за нее пришлось снять классную тарзанку, подвешенную на большом клене, напротив их дома, бабка жаловалась, что тарзанка напоминает ей виселицу, виденную много лет назад в Ленинграде. Однако, сегодня бабка его не прогнала бы.
Ствол липы, вдруг, закачался. Митька покрепче ухватился за ветку и посмотрел вниз – серая кепка, клетчатая рубашка с коротким рукавом. К нему лез Димон. От его энергичных рывков тонкая вершина сильно шаталась. Димон – самый старший парень в деревне, ему уже восемнадцать. В прошлом году он не приезжал, говорят, сидел в колонии. Митька боялся об этом спрашивать, но был уверен, что это правда.
- Здорово!  - Димон больно сжал его маленькую ладонь, затем перегнулся к соседнему стволу и запустил руку в небольшое дупло, вынул пачку сигарет Rally, без фильтра, плюхнулся на доски, постеленные чуть ниже Митькиного «кресла».
Митька знал про эту заначку, да и все, наверное, знали, но взять без разрешения не решались, как сам Димон не решался носить сигареты с собой. Дома батя обязательно найдет и отнимет, не из воспитательных целей, а потому что самому курить нечего. Димон подкурил сигарету и протянул Митьке, себе достал новую.
Так сложилось, что Митька по большей части крутился со старшими. Почему-то они его выделяли из остальных «мелких» и не прогоняли. Наверное, из-за лодки. Дело в том, что у Митькиного деда, единственного в деревне была лодка. И не было такого человека, который не хотел бы прокатиться на ней по речке. Случалось это раза два в год, не чаще. В остальное время дед говорил, что лодка ему нужна только осенью, а просто для катания вынимать ее из сарая, да тащить на реку – многовато хлопот. Тем не менее, все - и старшие, и младшие, постоянно подступались к Митьке, мол, уболтай деда. Когда это получалось, катание происходило в три-четыре захода, потому что на берегу собиралась вся ребетня. Кроме Димона. Ему, казалось, действительно не интересны детские затеи. Поэтому Митьке Димон особенно нравился. Получалось, Димон дружил с ним просто так.
- Уехал? – спросил Димон.
Митька кивнул. Димон выпустил струю дыма одновременно изо рта и из носа:
- А ключи оставил?
- Во! – Митька вынул из кармана связку ключей на бело-голубой тесемке. Дед уехал в город, оставив Митьку «на хозяйстве», обещал вернуться на шестичасовом, к ужину.
У Димона огонек сигареты подполз вплотную к пальцам, Митька едва докурил до половины, и то не в затяг. В себя он курил один раз в жизни, сигареты «Радуга». С первой же затяжки голова закружилось, а потом еще вырвало, так что он предпочитал не рисковать и пыхал для вида. Димон щелкнул вниз мизерный окурок.
- Пошли тогда, - Димон оглядел Митьку. – Нифеля сплюнь. Запалишься.
Митька рукой стер с губ табачные крошки. Он не знал, зачем Димону понадобилось проникнуть в дедов лодочный сарай. Димон всегда так – просто говорил «пошли». Куда? Зачем? Расспрашивать бесполезно. Однако целью таких прогулок всегда было что-то интересное. Иногда Митька помогал ему подрезать маковые головки, из молока Димон варил потом какую-то дрянь, или они вытягивали белую синтетическую веревку из больших мотков сена на колхозном поле, чтобы сплести «волосянку» на кнут, или разбивали большие тракторные аккумуляторы, свинцовые пластины шли на переплавку, в кармане у Димона и сейчас лежал большой матово-серебристый кастет, а иногда просто забирались в недостроенный дом и слушали там «Сектор Газа» или «Луку Мудищева» на маленьком кассетном магнитофоне.  Так что Митька шел в предвкушении какого-нибудь приключения, ну или просто пары приятных часов в компании крутого, всезнающего товарища. Митька очень хотел быть на него похожим, быть таким же смелым и угрюмым. Только в колонию не хотелось… Хотя, если быть таким как Димон, то можно и в колонию. Наверняка, он и там был главным.
Подойдя к сараю, они столкнулись с Юлькой. То есть не столкнулись. Юлька, как будто ждала их. Димон улыбнулся, что случалось с ним не часто. Юлька тоже улыбалась, но смотрела только на Димона, Митька как будто и не стоял тут же, рядом.
- Давай, - Димон протянул руку.
Митька отдал ему связку ключей. И мгновенно, с досадой ощутил, что больше он здесь не нужен. Димон быстро справился с замком, открыл дверь. Юлька вошла в темный проем, так и не бросив на Митьку даже мимолетного взгляда.
- Погуляй пока, - сказал Димон, закрывая за собой дверь.
Дощатый сарай был старый, но сколоченный на славу, ни одной щели в стенах не было. Однако Митька знал, что на задней стенке есть одна доска с выдавленным сучком. Тихонько он прокрался на зады и припал к небольшому овальному отверстию. Внутри была темень, но в широком пыльном солнечном луче, пробивавшемся сквозь окно над дверью, он отчетливо разглядел голое Юлькино бедро, почти прижатое к плечу. Больше ничего не было видно. Зато хорошо слышно. Митька точно знал, что происходит внутри: его Юльку делают чужой Юлькой, навсегда.
Димон вышел из сарая. Ворот рубахи широко распахнут, белые ключицы и красное, как у идола, лицо. Дышал он все еще неровно, а пьяный взгляд блуждал без всякой цели. Все же он заметил притихшего у стены Митьку, сунул руку в карман:
- На вот!  - выдохнул Димон, взял его за запястье и с маху вложил в ладонь связку ключей.
- Рот на замке держи, - предупредил Димон и зашагал в сторону колодца.
Митька несколько секунд смотрел на ключ от сарая, затем сунул его в рот, крепко закусил и дважды провернул, чувствуя как зубы выворачиваются из корней и сцепляются по-новому, заходя один за другой, чтобы навсегда сохранить тайну.   

Ланзадоров воскресает или история одного м.

Вася Ланзадоров сидел на кушетке со спущенными штанами. Шею и затылок покалывал прибитый к стенке ковер, плечи неприятно тянуло. Перед глазами черное окно, с липнущими к стеклу снежинками. Настроение у него было мрачное, вот уже несколько лет, и это несмотря на то, что прямо сейчас Люда разложила у него на бедрах большие и теплые, как кулебяки, сиськи и активно трудилась, волнообразно выгибая шею и сопя носом. Как ни странно, но Вася в принципе не любил этих актов и, что называется, шел на поводу у капризов своей бабы. Чудилось ему в оральных утехах что-то педерастическое. Куда бы лучше сгрести Людку в охапку, завалить на кушетку и трясти до умопомрачения, до забвения и затмения всей этой дурацкой недожизни, которую он вынужден проживать! Пить, по примеру своих коллег по литейному, Вася не умел и в запои уходил «на бабах». Так и это теперь подрезали! А много ли ему нужно было от жизни? Да, вообще херня! Вася – по жизни трудяга. С самой юности так сложилось. В армейку уходил с припиской к Севастопольскому флоту, уже и команду собрали, на этап повели. До автобуса всего ничего осталось, тут подбегает офицерик, быстро их колонну оглядывает и Васю из строя выдергивает. Поехал Ланзадоров вместо флота служить в «королевских». Сначала расстроился, ну а как же? Вместо героического Черноморского флота – стройбат, вместо сияющих и грозных линкоров – лесопилка в Вологодской области. Однако, долго не тужил. Понял, что на своем месте оказался. Восемь месяцев только отслужил, его уже начальником производства на секторе поставили. И вот интересно, казалось бы, дело-то не хитрое, каждый, у кого здоровье есть, справится. Пилорама – не ядерный синтез. Хрен в стакан! Чего только он не насмотрелся! Кому ногу отсечет, кому глаза опилками выест. А чечен один (много их в части служило), любитель гашика дунуть, пошел под этим делом на разгрузку и, видать, чересчур в себя погрузился. Бревна с лесовоза покатились и его как мармеладку по земле размазали. Работать уметь надо! И Вася умел. И был счастлив, что умеет.

На дембеле все тоже поначалу неплохо складывалось. Вернувшись в родной Серпухов, Вася погулял как полагается и пошел на литейный завод устраиваться, как говорится, по специальности. Завод, вроде ничего так, 90-е пережил. Его сразу какие-то москвичи купили, хотели возрождать производство. Без госзаказов-то цеха стояли. Вот, москвичи и хотели перевести Серпуховский литейный на рыночные рельсы. Так что Васю взяли без разговоров, как перспективного литейщика. И правда, дело вроде двигалось. Ланзадоров опять быстро вырос. На этот раз до мастера литейного цеха. И опять был счастлив. Опрокидывать чан с расплавленным чугуном казалось ему, если и не лучшей судьбой, то по крайней мере очень хорошей. В бурлящем сплаве Васе чудилось его личное солнце, центр вращения, все золото жизни. Поэтому в цех он шел, как те персонажи советских фильмов – красивые, белозубые, сильные вальщики, трактористы, монтажники. Шел с улыбкой, в предвкушении трудового дня, а выходил удовлетворенный, усталый, но все еще полный сил. По выходным, а иногда и на буднях, зажимал девок, валил на скрипучие кровати, перегибал через поручни беседок в городском парке, сажал на подоконники в подъездах, задирал им ноги к потолку и… никаких этих сопливых… Вася уставился в Людину макушку. Пробор белый и уже широкий, волосы сто раз перекрашены, не поймешь какого цвета. Вася вздохнул. Люда, видимо, истолковала это как близящейся катарсис и начала наращивать скорость и глубину захвата. Но какой там! Вася уже давно трахался только со злости.

Началось это, когда в москвичах угас меценатский энтузиазм. Завод снова бросили. И подбирать, кажется, уже не собирались. Цеха опять закрывались, печи гасли. Вскоре Ланзадорова вызвал директор. Вопрос стоял очень просто: либо под сокращение, либо снова простым литейщиком. Вася, конечно, пошел литейщиком. Тщеславным он никогда не был, но и пренебрежения своим трудом не терпел. Дело было не в должностях. Просто он резко ощутил, что солнце его гаснет. Над ним заходила темная непроглядная туча, разогнать которую Ланзадоров был не в силах.

Вася не уставал дивиться, как быстро истлевают вещи, гораздо быстрее чем люди. Живая махина завода загибалась прямо на глазах. Скоро от всего производства осталось только два литейных цеха. И те за внешний вид заводские шутники прозвали Хиросима и Нагасаки. Вася трудился в Нагасаки, потому что там дела были совсем плохи. Видать, начальство прикинуло, что без Ланзадорова цех сам собой загнется. Бригада раздолбайская, оборудование аварийное, кто-то должен был за этим приглядывать. А самому начальству не досуг. После того как слились спонсоры, директор завода и бухгалтер заботились только о том, как бы сдать в аренду заводские площади. На собрании обещали, что аренду дадут только под профильное производство, мол, тогда и работягам что-то обломится, по крайней мере, сокращений больше не будет, а может и наоборот – новые рабочие места появятся. Но это все только на словах и осталось. Снимали в основном под складские помещения, какие уж там рабочие места? Вот директор с главбухом целыми днями ходили по территории с планами и бумажками, шептались о чем-то и пометки делали. И вроде нормальные мужики, раньше на заводе их уважали, а теперь, завидя эту парочку, говорили:

- Идут два друга – говно и творог.

И отворачивались. Хотя и сами-то работяги ничем не лучше. Ползавода на металлолом растащили. Вася этих металлистов ненавидел. С половиной бывших друзей здороваться перестал. И поделать ничего не мог. И с каждым днем все хуже становилось. Гнил завод и сверху, и снизу. Да, чего говорить! Вон, Людка – в отделе снабжения работает, а до сих пор в общаге. Сразу ясно какие дела на заводе, если люди на самых хлебных должностях и то мыкаются. Люда. Хорошая она баба. Дура, конечно, но как-то Вася прикипел к ней. Возраст может? Сорок лет, вроде и не много, а прыти той уже нет. Да и как ни крути, на Люду жаловаться грех. Она ведь от всей души. Помочь старается. Трепалась бы только поменьше. А лучше – по делу бы. Ведь, у нее когда рот не занят, она как диктор в телевизоре. И несет такую же чушь. «Тебе, - говорит. – Василий, горизонты расширять нужно. Настраивайся на позитивное мышление. Страна сейчас на подъеме. И ты подняться сможешь. Бизнес план составим. Свой стартап, понимаешь? Государство сейчас малому бизнесу помогает. Кредит возьмем… Главное, с начальством диалог наладить». Вася вроде и соглашался, только все эти слова какими-то чужими казались. Каким-то эхом на дне ущелья звучали – не внятные, размытые и как будто чертями нашептанные. Правда за ними была. Понимал Вася – под сидячую жопу портвейн не течет. Да, разве он когда сидел?! Всю жизнь вкалывал и еще лет двадцать мог бы. Ему, ведь, только дай! Как говорится, к станку поставь. Он любой китайской фабрике фору даст по выполнению плана. Только где это место, куда ему встать? Нету. Фронт закрыт, все ушли в райком. «Диалог наладь»! Вася при воспоминании об этой фразе аж зубами скрипнул, встать дернулся, забывшись. Люда поперхнулась слегка. Диалог как раз у него был. Сегодня. Начальник вызвал. И опять все очень просто. «Нерентабельное у нас производство, - говорит. – Полтора месяца на исполнение текущего заказа, потом закрываем цех на неопределенный срок. Бригаду в отпуск за свой счет». Вася и говорить ничего не стал, вышел из кабинета, дверь за собой не закрыл. Со смены прямо к Люде. Нужна была отдушина, а она опять за свое – горизонты расширять.

Вася разрядился со сдавленным урчанием. Люда сразу ушла умываться. Ланзадоров отвернулся к стенке. Когда Люда вернулась, притворился спящим. И так лежал с закрытыми глазами, пока она, наконец, не привалилась к нему своим большим и теплым телом и не засопела. Потом открыл глаза и смотрел в темное окно. Все казалось предельно ясным, завеса, которую Вася привык считать своей жизнью, упала. Полотно истлело и рассыпалось, осталась только одна неказистая рама, с тьмой и снегом внутри. Вот так, не думая и не ворочаясь, он пролежал почти до утра и впервые в жизни проспал на работу.

В цех Вася решил не возвращаться. На фига ему нужен этот последний месяц? Ну, полтора! Только душу травить. Поэтому с проходной он свернул направо, туда где все еще располагался отдел кадров. «Напишу заявление и скачи оно конём! – думал он. – Заказ и без меня доведут! А я… подамся на Урал что ли? Все равно, туда где производство есть». Вдруг его окликнули:

- Ланзадоров! Василий! – кричала с проходной бабка Матвевна, зябко запахивая полы синего халата. – Тебя ж в цеху ждут! Час уже! А ты куда?

- Кто ждет? – крикнул в ответ Вася.

- А я знаю?! Наш с еще каким-то! – Матвевна махнула рукой и скрылась в своей будке.

Вася мысленно плюнул. Что еще надо? Первый раз в жизни увольняется, и того спокойно сделать не дадут.

Васю и правда ждали. Перед входом в литейный цех топтался директор завода и с ним еще мужик. Вася бегло оглядел его: высокий, сухощавый, небольшие очечки, не молодой и не старый, черное пальто, папка подмышкой.

- А вот и он! Трудовая дисциплина у нас вообще-то на уровне, - директор говорил несколько суетливо, как будто заискивая. – Так что вот, познакомьтесь. Это Василий Ланзадоров, наш лучший литейщик.

- Козин, - мужик протянул Василию руку и добавил. – Аркадий.

- Да, такого мастера как наш Василий по стране поискать нужно! – говорил директор. – Вы ему сразу, как говорится, задачу обрисуйте. 

- Может, войдем? – Козин кивнул на дверь цехового помещения.

- Давайте, сюда, - директор открыл дверь подсобки, которую давно превратили в курилку и пропустил Козина вперед.

Когда он вошел сам, то, наверняка, разочаровался в собственном выборе переговорной. Вчера там явно пили и не трудились выходить на снег за малой нуждой. Козин брезгливо озирался, директор нервно переминался с ноги на ногу. А Васе было тупо все равно.

- Вы не смотрите, что у нас так… На качестве продукции это ни как не отразится, правда, Василий? – директор подтолкнул Васю в бок.

- Какой еще продукции? – Вася пер как локомотив в бездну определенности.

- Так вот, господин Козин к нам не с пустыми руками…

- Да-да, - Козин открыл свою папку, вынул чертежи и протянул Васе. – Думаю наладить производство вот таких агрегатов.

- ЧТ-1? – прочитал Вася заглавие.

- Чугунная топка, - пояснил Козин. – Конечно, идея не новая, производство есть. Думаю, это даже хорошо. Но я кое-что изменил в конструкции. Вот видите, здесь…

Козин тыкал пальцем в чертеж и объяснял. Вася его не слушал, он уже все увидел и все понял по схеме. К тому же, Козин говорил хоть и уверенно, но как-то дергано. Видно было, что в деле он новичок. Главное для Васи было не это. Главное он слышал голос энтузиаста, увлеченного собственной идеей. И сам он заражался этим энтузиазмом. Загоралось новое солнце. Мысленно Ланзадоров уже видел как расплавленный металл разливается по нужным формам, прикинул оптимальный сплав и ясно представил, какой будет эта ЧТ-1 в сборе. Видел ребристые стенки из толстого чугуна, плотно подогнанные друг к другу, видел как такая топка будет работать дальше, сколько потребуется времени на прогрев стенок и как долго можно будет в ней поддерживать температуру. За пять минут переговоров Вася задышал и воскрес. Перед ним стояла задача и он хотел ее решить. От наплыва чувств Вася даже не заметил, что Козин прощается. Только ощутил его рукопожатие.

- Василий! Вася! – донесся до него голос директора.  – Что, погодим пока цех-то закрывать, а? Я пойду, провожу товарища, а ты ко мне поднимайся, дождись, потрещим по-свойски.

- Да… Я только… сейчас, - наплыв новых переживаний толкнул Васю вперед, он выскочил из курилки раньше директора.

Почти бегом примчался к административному зданию, влетел на второй этаж, пихнул дверь отдела снабжения. В рассохшемся кабинетике сидели Люда и Тамара – бухгалтерша.

- Тома, выйди! – сказал Вася.

- Чего это? – удивилась Тамара, за щекой у нее выпирала сушка, в руке чашка чая.

Вася не ответил.

- Ну ладно, - внимательно посмотрев на Ланзадорова, Тамара сочла за благо не перечить, треснула сушку и шмыгнула в коридор.

- Вась, ты чего белены объелся? – Люда удивленно лупала на него глазами.

Вася покрепче прижал дверь, резко щелкнул шпингалетом и шагнул к Люде.

- Может, случилось что? – Люда встала ему на встречу.

Вася, как рысь бросился на оторопевшую бабу, завалил на стол, задрал юбку, одним мощным рывком сорвал сатиновые трусищи. Он кипел, как тот самый чан в литейном цеху, и жар его сшибал и валил любое препятствие с такой бесповоротной мощью, что Люда отдалась ему, как стихии. А Тамара боязливо крестилась, припадая ухом к двери.  

Страницы дневника: новости

Иду, значит, с утреца от дома к метро. Ни о чем таком не думаю и настроение хорошее. А тут, как птица в турбину боинга, мысль в голову залетает. Вспомнилась недавно читанная статья "Возвращение литературоцентризма ..." и там дальше еще что-то в названии, Марка Липовецкого. И прочитал-то ее случайно, и вспомнилась не вся статья, а начало. Там автор говорит, что перестал различать "настоящие" новости, приходящие из России, от "фейковых". И дальше "...избыточное чтение российских новостей вообще понижает способность к критическому мышлению". А ведь точно! Правда, тут хочется добавить - зато развивает фантазию. И вспомнилась вся эта муть с "Тангейзером". 

Сейчас-то вроде отшумела. А поначалу на две, две с половиной магнитуды тянула. Вот, и как-то цепочка собственных умозаключений по поводу злосчастной оперы вспомнилась. Сначала подумал - арт-проект пиарят. Потом - бесогоны решили кадилами позвенеть, а то что-то давненько от них ничего не было. Ну и последнее - мудаки. Причем и те, и другие. Нет, умом и сердцем я на стороне театралов, потому что вопрос, так сказать, ни разу не клерикальный, и кому идти на оперу, а кому в церковь - дело добровольное. Ни туда, ни сюда за ноздри пока не тащат. С другой стороны, Дмитрий Быков правильно на эту тему высказался: зачем осовременивать и без того достаточно авангардную вещь, хоть и позапрошлого века? Ведь "осовременивание" у нас подразумевает либо показ крупным планом гениталий, к месту и не к месту, либо перевод классических диалогов в плоскость блатного дискурса (это уже не Быков, отсебятина пошла). Исключения редки и, как правило, незаметны. Ну, да ладно. Меня главным образом заботит то, третье заключение в чистом виде. Ведь вывод "мудаки", волей-неволей, приходится делать довольно часто. Должно быть, по поводу 90% теле- и интернет новостей. Хотя, статистические выводы делать сложно, из актуального информационного потока я практически исключен. Я ведь работаю оператором новостной ленты и сами новости для меня не содержат информативной или идеологической части, только ключевые слова и теги. К тому же, у меня давно развилась профессиональная болезнь - "банерная слепота". Иными словами, то, что по бокам от главной новости мелькает, я профессионально не замечаю. 

Так, обратно к сути. Забеспокоил меня вопрос: для чего тем, кто эти новости создает, нужно, чтобы я приходил к такому однозначному выводу? Для чего так часто и непреклонно представляться мудаками? А мои выводы кое-чего значат! Потому что это я - большинство. Я - средне-статистический гражданин. Средней руки интеллигент. Человек, прошедший "школу" дворовых "понятий", получивший бесполезное высшее образование и работающий не по специальности. Еще не хипстер, но уже и не гопник. Я - это "мы". Мы - это масса. Да-да, а вовсе не румяные молодцы в кроссовках adidas, с георгиевскими ленточками вместо шнурков. Повторюсь, зачем им казаться мудаками в глазах массы? Ответ напрашивается только один: потому что с мудаками принято поступать следующим образом - понять и простить. Дальше, зачем так часто? Чтобы у массы, у нас, вырабатывался условный рефлекс: чего бы ни касалась та или иная резонансная новость, реакция автоматически запускалась - понять и простить. Причем модель эта постоянно проверяется на прочность. Вроде все спокойно-спокойно, вдруг, раз! Милонов выскочит. Раз! Мизулина. Хирург, Шойгу и т.д. Поняли? Простили? Дальше едем.

В итоге, поток новостей, в котором невозможно отличить фейк от правды плюс аудитория, лишенная способности мыслить аналитически, зато всегда готовая понять и простить. 

И с чего это я? А да, у метро бабка газеты продавала. Заголовки, заголовки... и ничего за ними не видно. Все настроение испортила.   

Записки уездного учителя П.Г. Карудо

Ну, понеслась!

Страницы дневника. Пейзаж Дориана Грея

Тут такое дело, шел я вечером с работы, иду себе от метро к дому (в последнее время стал замечать, что на этом отрезке пути со мной ничего хорошего не случается), а вдоль пешеходного пути целый рынок блошиный – кто зеленушку продает, кто ложки из нержавейки, а дедок один свои картины расставил. А у меня пятно желтое на обоях проступило, небольшое, но прямо в центре, к тому же стена – голая. Как-то оно меня напрягало. Вот я и решил облагородить стенку. Выбрал картинку, так чтобы не очень большая и не очень приметная. Пейзажик зимний. Даже разглядывать не стал. Обои у меня светлые, подумал, что картинка вообще с фоном сольется. Вдвойне хорошо: и пятно отсвечивать не будет, и культурным человеком никто не обругает.

Ну, пришел домой, повесил. Пельмешей закинул сварить, и только тут думаю – дай-ка, пойду, посмотрю что купил хоть. Вгляжусь повнимательнее. А там ничего такого, банальщина: снежное поле, курган, на кургане березка облетевшая, под курганом речка, как бы угадывается под толщей снега. Я в живописи то, ни сном, ни рылом. Ни ухом, ни духом даже. Но так, вроде, приятно посмотреть. Присел в кресло, разглядываю. Все лучше, чем пятно. Вдруг, слышу – вода в кастрюле выкипает. Ерунда, конечно, но со мной такое случается редко. Неприятно. И пельмени переварились, и плитку отмывать. Ну вот, сел за стол. В тарелку смотрю, на тесто разбухшее, а думаю про облака на картине (да, там еще облака нарисованы были). Потом плитку оттираю (она у меня белая), а думаю про снежное поле. Что за херня? Как будто мне и подумать больше не о чем? А тут я даже и не думаю, а вижу перед глазами, и как будто это одно и то же: вижу-думаю. Как-то так.

Вернулся в комнату, опять в кресло сел. Смотрю на картину, а она как будто уже не та. То есть, конечна, всё та же мазня. Только теперь она у меня прямо в мозгу. Глаза закрыл – вижу. Открыл – вижу. Не понятно только, что именно вижу. Там и смотреть-то не на что. Говорил уже, чушь полная, такой живописью только дыры и пятна на стенах прикрывать. Ни на что больше не годится. Нет, я понимаю, когда людей цепляют реальные произведения искусства. Рембрандт там, Шишкин… Вот, они приходят в музеи посмотреть на них, что-то им полотна рассказывают, как бы передают. Только, по-моему, ерунда всё это. Ничего они ни рассказать, ни передать не могут. Показать – да. На то она и живопись. Кстати, слово какое интересное «живопись». Получается, картина – это запись, фиксация чего-то живого, или наоборот, запись, которая продолжает жить? Выходит, и мой дедок тоже взял и в свой пейзажик какую-то жизнь поймал? Только откуда он ее взял? Какую нахрен жизнь? Никогда не поверю, что такой пейзаж где-то есть. Даже если дедок реально на природу с мольбертом выехал, все равно нет уже той картины, что на холсте. Всё там другое. И таким, как он нарисовал, никогда не было. Какая же это тогда жизнь, реальность? Но при этом, вот же – я ее вижу. Смотрю на краски (кстати, довольно грубо наляпанные), а вижу реальность! Всю её глубину и прозрачность, до самого горизонта. Вот, тоже любопытно. Картинка-то маленькая и плоская, а вижу я вглубь. Ну, понятно, там перспектива и все-такое. Но перспектива-то – это всего-навсего соотношение между шириной и высотой линий. Откуда ж тогда третье измерение? А оно есть! Еще как! Я, как баран, сижу и луплюсь на картину, а она начинает не только вглубь уходить, но уже и как бы на меня выпирать. Или из меня? Черт его поймет! Тут уже какой-то переход, какая-то подмена. Как будто художник с меня слово взял, что я буду видеть эту самую перспективу, как будто с меня-то она и начинается. Ну, не с меня конкретно, а вообще с любого зрителя, кто по неосторожности на пейзажик взгляд бросит. Но чтобы это все завертелось, нужно, чтобы картина, как видение, постоянно у меня в мозгу присутствовала, а не только на холсте. Получается, именно устремленный на холст взгляд создает эту самую ось z. Глаза видят, сознание отражает, картина выпирает. Такая что ли цепочка? А главный-то вопрос совсем в другом: на хрена я в эту игру вписался? Ведь мозги ж лопаются! На кой-черт мне смотреть на реальность, которая вовсе не реальность, но в сущности реальнее самой жизни? Потому что, хоть дедок явно криворукий, но, зуб даю, когда эту березку на кургане рисовал, старался сделать такую березу, которая всех берез березее. То есть, самую суть березы показать… Эх, жил бы спокойно с пятном на обоях и горя не знал!

Алифиз

Ветер нетерпеливо колыхал паруса, но был еще слаб. Белая материя то надувалась, словно набрав полную грудь воздуха, то опадала от макушки до основания мачты. Алифиз сидел на пристани и смотрел на беспокойно качающиеся черные борта, они оседали все ниже. Шла погрузка, и трюмы наполнялись бочками и мешками зерна. Белый глаз, намалеванный на носу корабля, неподвижно глядел в сторону горизонта. Считалось, что только суда с этим глазом могут достичь обители богов и доставить ежегодную жертву. Алифиз лишь ухмылялся в бороду, думая об этом. Однажды, когда на острове царствовал его дед, случился неурожайный год, жрецы тянули с отправкой до последнего, пытаясь набить трюмы как можно полнее. В суете суда даже не просмолили толком, а уж малевать на бортах глаза никто и не думал. Еще бы! Чуть было не упустили ветер! Однако жертва ушла в море и была принята. Алифиз видел это своими глазами – ночное небо засверкало тысячью мимолетных зарниц и снова погасло. Боги остались довольны. Воспоминание это крепко запало Алифизу в голову, и с тех пор, как он уложил своего отца на погребальный костер, годовая жертва всегда готовилась заранее. За это люди прозвали Алифиза Мудрым. 

К нему подошел старый смотритель амбаров Филакас:

- Все готово, царь, - сказал старик. - Дело теперь за…

Смотритель не успел договорить. Алифиз поднялся со своего кресла, взор его замер где-то на далекой линии горизонта. Обернувшись к морю, старик остолбенел. Вдали чернели точки, к их острову шли суда. Мореходство в дни годовой жертвы считалось безумием, ветер легко мог унести суда к обители богов, откуда никто не возвращается. Был и такой случай на памяти Алифиза. Амбарщик – не Филакас, а другой, гораздо глупее, забыл на борту одного из кораблей учетную книгу, без которой невозможно было бы сотворить следующую жертву. Бросившись в лодку, амбарщик со своими сыновьями пустился в погоню за уходящими судами. Он почти нагнал их, как вдруг, прямо среди моря разверзлась  чудовищная воронка и лодку утянуло в черную бездну. Жителей сильно опечалила его гибель, в честь амбарщика хотели заколоть борова, и сделать богам обильное возлияние, чтобы умилостивить их и испросить совета, что же теперь делать и как быть с исчезнувшей книгой, но когда стали разбирать имущество амбарщика из стены рядом с дверным косяком выпал камень. В полой нише оказалась спрятана подлинная учетная книга. Подлый амбарщик утаивал часть жертвенных приношений и специально завел себе вторую книгу, которую и показывал царю и жрецам. В погоню же он бросился в страхе, что свидетельство его проделок достигнет жилища богов. Глупец не понимал, что земные замыслы и без того открыты вечноживущим. Боги распорядились его жизнью так, как и следовало, оставив в людских сердцах благоговейный ужас перед своим всеведением.

- Что за разбойник на дерзость такую способен? – спросил Филакас.

Старик щурился и прикладывал к морщинистому лбу ладонь, силясь разглядеть знаки на бортах кораблей.

- Это люди острова Воски, - зоркий глаз Алифиза давно различил красного быка.

- Они нам братья, - удивленно прошептал Филаскас. – Что за безумство вложили боги в их души?

- Вели подать мой меч и лук. Мужи пусть соберутся и встанут чуть вдали.

- Но, Мудрый, царь Крэас –  родня тебя по крови! Они нам братья, - растеряно повторил амбарщик.

- Считаешь, я забыл, старик? – сурово глянул на смотрителя Алифиз, но тут же повернулся к морю. – Недобрые вести идут с кораблями.

Преданный амбарщик побежал исполнять приказание.

Опоясанный мечом, с луком на широких плечах Алифиз встречал незваных гостей на пристани. Все мужчины острова Оргом стояли чуть поодаль за спиной царя. Женщины скрылись в жилищах и воздавали богам тихие молитвы.

Первый корабль, меченный красным быком, скоро причалил. На деревянный помост соскочил Крэас. Доски жалобно заскрипели под его могучими ногами в красивых сандалиях. Крэас сделал шаг к Алифизу. От страшной улыбки его топорщилась каштановая борода:

- Разве так встречал когда мудрый Алифиз гостей? – начал Крэас, улыбка не сходила с его губ, но и ладони с рукояти меча он не снимал.

- Мы рады гостям, тебе же, Крэас Могучий, рады вдвойне, - отвечал Алифиз. – Всегда ты отыщешь приют в домах оргомейских. Сегодня ж не ждали тебя, равно как и прочих живущих под небом. Иль разум тебе помутили враждебные боги? Или беда пригнала к берегам моих предков? Зачем ты суда крутобокие вывел на море в день жертвы святой?  

- Мудрость твоя, Алифиз, не знает предела. Истинно, боги – исток твоих помыслов мудрых. Прав ты во всем. Беда побудила меня нарушить запреты и в плаванье выйти. Беда, не знали которой, ни дед мой, ни прадед, ни славный отец. Лишь мне – несчастливцу достался тот жребий. Но гоже ли нам толковать о делах, на пристани стоя? Вели нам причалить. Гребцы ведь от самого Воски спины ломали. На веслах мы шли, не смея поднять парусов и ветру отдаться. 

Алифиз помедлил с ответом. От чуткого слуха его не скрылось едва слышное бряцанье меди в трюмах воскийских кораблей. Да и могло ли хоть что-нибудь скрыться от Алифиза?

- Неужто не видишь? Судам твоим, Крэас, нет места на пристани нашей, - сказал царь. – Все занято жертвенным флотом. И как бы я смог принимать тебя в доме? Как кубок поднять в честь смертного мужа в день, посвященный бессмертным? Я кару навлечь на себя не спешу.

Услышав отказ, Крэас помрачнел, улыбка пропала, а брови сдвинулись, казалось, волосы и борода его потемнели и сгустились, словно маленькая грозовая туча.

- Нет равных тебе в благочестии и богобоязни, Алифиз! За это твой дом берегут вечносущие боги. И, видно, недаром молва меж людей протекает - с иными из них ты в родстве. Теперь же послушай меня и прими, что скажу я: не ради даров иль досужей беседы я вывел свои корабли на просторы жесткого моря. К тебе я за помощью прибыл и за советом. Проклятье богов я – несчастный, навлек на Воски просторный. Чем провинился? Не знаю. Однако ж, неведение – щит никудышный от гнева богов. Один ты сумеешь прозреть, как быть нам, как гнев отвратить и вернуть благоденствия время. За этим я прибыл к крутым берегам оргомейским. Отказы чиня, ты страждущих гонишь с порога, на гибель толкаешь искавших приюта. За то и любимца накажут мудрые боги. Вели же причалить!

- Я слова назад не возьму, - сурово ответил Алифиз. – Воскийцы не бросят канатов на наши причалы. Однако ж, и путников гнать не намерен. Там, справа, за этим утесом есть бухта, туда пусть причалят твои корабли. Для отдыха места нет лучше. Кедровая роща богатая тенью и чистый источник гребцам твоим силы вернут. В подарок воскийцам пришлю трех баранов, пусть мясом насытятся, вина ж пусть не пьют, пока не увидят столб дыма густого, уходящего в небо – то знаменье жертвы свершенной. Таков наш закон и мое приказанье.

- Не мог ты принять мудрее решенья! – улыбка снова вернулась на лицо Крэаса, правда, никому из тех, кто мог ее видеть, не стало от этого веселее. – Сейчас я вернусь к кораблям и слово твое передам…

- Останься, - прервал его Алифиз. – Ты, Крэас, лишь вестника вышли. Сам же останься со мной и расскажи о бедах, что дом твой постигли.  

- По-твоему будь! Сегодня во всем я покорен тебе. Одно лишь дозволь – забрать с корабля дубовый ларец. В нем бед моих корень! Ты должен увидеть, иначе, боюсь, правдивости слов не поверишь.

Алифиз почувствовал как в спину его толкнул мощный порыв ветра.

- Ни в чем не стесню тебя, Крэас. Лишь временем щедро дарить не могу. Вели выносить свой ларец и сядем в покоях. Жрецам же и слугам дозволим свершить то, что должно сегодня.

Крэас повернулся и легко прыгнул на свой корабль. Долго ждать он себя не заставил и появился на пристани уже с ларцом. Однако еще раньше Алифиз успел отдать приказание – двадцать лучших лучников отправились на скалы над кедровой рощей, в той бухте, куда должны были причалить воскийцы.

Пожалуй, только воскиец мог бы назвать ларцом то, что держал в руках царь Крэас. Крепкий дубовый сундук, обитый медью, с двумя ручками по бокам. Судя по тому как держал его Крэас, ларец не был тяжелым, но идти с такой ношей было бы не удобно.

- Позволь, я возьму твою ношу, с одной стороны ухватившись. Ты же рукою могучей подхватишь с другой.

- Уж лучше рабам повели доставить ларец в покои свои.

- Все заняты руки. К тому же, за помощью прибыл ты к нам. Так пусть я хоть в том тебе помогу, что ноши с тебя сниму половину.

Крэас остался доволен таким ответом. Вместе цари понесли ларец ко дворцу Алифиза. Ноша действительно оказалась не тяжелой, так что очень скоро Алифиз и Крэас достигли просторных и удобных для жизни покоев. Служанка поднесла им по серебряной миске для умывания, затем поставила перед ними блюдо с хлебами и фруктами – единственной пищей, которую дозволено было употреблять до отправки жертвенных судов.

- Крэас, отведай плодов и испей сладчайшей воды из оргомских ручьев. Позже мы сядем за стол и обильный, и пышный. Обычай ты знаешь.

Но Крэас отодвинул от себя поднос с фруктами.

- Что лучше бы было? – мрачно промолвил он. – Но видно так боги судили, что лишь одному из царей в эту ночь на пиру восседать. Другой же сегодня отчалит к пределам богов вечносущих.

Крэас не успел повернуть головы к Алифизу, как кинжал оргомского царя острием уперся ему в горло.

- Что за слова из тебя излетели? – Алифиз медлил с ударом, но рука его была тверда. – Кровью твоей не хочу осквернить я жилища, но и угроз в своем доме терпеть не желаю. Безумен ли ты, что такое удумал?

- Спрячь свою медь, Алифиз, - Крэас одной рукой, очень медленно отстегнул пояс с мечом и отбросил его подальше. – Зла причинить тебе не желаю. К тебе за советом пришел, как к старшему брату, хотя и годами ты младше. Пасть на колени готов пред тобой и молить спасти мою жизнь и народ мой.

Алифиз опустил свой кинжал, но за пояс не спрятал, постоянно держа его наготове.

- Открой же скорей, что приключилось в краю знаменитого острова Воски?

- Все в этом ларце. В него загляни, а потом я рассказ свой начну.  

Алифиз придвинул к себе ларец и откинул крышку. В ту же секунду на него пахнуло трупным смрадом, запах был столь отвратителен, что царю пришлось зажмуриться, будто в ларце поместился дохлый, полежавший на солнце тюлень. Когда же резь в глазах прошла, Алифиз снова склонился над ларцом. На вид то, что лежало внутри было не менее отвратительно, чем источаемый запах – женская голова с темно-синей кожей, глаза запеклись и пожелтели, изо рта вываливался багровый язык, из под верхней губы торчали острые рыбьи зубы, а череп вместо волос окаймляли какие-то склизкие щупальца.

- Что это? – спросил Алифиз.

- Проклятье богов, что мне довелось обрести. Ты знаешь, на Воски мы скот выпасаем, растим и кормим на пышных лугах. И жертвы исправно богам воздаем. От наших причалов идут корабли груженые полно. Мы тучных быков, круторогих баранов, коней мускулистых и жирных свиней в обилье даем первородным. Чем мог прогневить я богов – никак не решить. Вчера мы на пристань стада привели, чтоб с ночи готовыми быть к принесению жертвы, но вдруг из пучины морской явилось оно. В обличии с девою сходно, а в ярости только с быком, уведенным от телки. Бросалось на все, на людей и на скот и резало быстро, пощады не зная. Не чтобы насытиться мясом, как это обычно бывает у диких зверей, а только затем, чтоб кровь пролилась и трупов побольше осталось. Ты знаешь воскийских мужей – все как один закаленные в битвах. Но тут… лишь взглядом достигнут чудовища, встанут - каменным глыбам подобны. Немало воскийских мужей полегло у причала, но я, изловчившись, пронзил медноострым клинком проклятую грудь и голову срезал. Однако ж от этой победы мне радости мало, убил я посланца богов, что суд надо мной учинить захотели. Как быть мне теперь рассуди, Алифиз? Для жертвы всеобщей лишь три корабля уцелело, и вряд ли их примут. Куда ж мне деваться? Куда увести мне народ? К тебе за советом и помощью прибыл.

Долго не отвечал Алифиз.

- Советчиком в божьем суде я быть не могу. Лишь вышним то ведомо, за что претерпел ты. К ним обратись с обильною жертвой.

- Слова твои мудры, но сам рассуди, как можно в день столь великий к богам обращаться с вопросом? И где же мне взять обильную жертву? Отнять с кораблей? Не будет ли хуже?

- Ты время потратишь впустую, меня вопрошая. Проси вечносущих, в их сонме найдется к тебе благосклонный. Посредник помехой тут будет.

- А если посредник, как ось, что ветра движенье жерновам сообщает?

- Что хочешь сказать ты?

- Алифиз, любимец богов, удачей и мудростью славный, взойди на мои корабли и отправься к чертогам вечноживущих, там вызнаешь ты, чем прогневил я благих и дающих!

- С ума ты сошел!

- Дослушай!

- Безумных речей не терплю! Рассудок твой мутен коль просишь меня совершить столь ужасное дело!

- И все-таки уши открой. Мы – воскийцы, стоим у пределов твоих. Коль проклят наш остров родной, мы долго скитаться не будем. Оргомские земли для пастбищ пригоднее прочих. И если откажешь, мы с медью войдем. Нет лучников более метких, чем воины Оргома, но наши щиты и прочны и широки. Пусть кровью умоемся и обольемся, но остров возьмем, ведь некуда больше ступить нам.

- Опять ты грозишь.

- Того не желая. Упрямством ты многих на смерть обрекаешь.

- Ко мне ты пришел за советом, и меня ж упрекаешь?

- Пустые слова. Уж ветер крепчает. Решайся, Алифиз!

- Тебя не убью я сейчас, точно вора, хоть ты и достоин того. Но на рассвете пущу тебе в горло стрелу, а воинов твоих точно скот перережу. Оргом не сдавался ни разу, и в мужестве нет недостатка у нас. Таково мое слово!

Крэас поднялся, расправил плечи, позвонки его зловеще хрустнули. Он снова улыбался. Сделав несколько шагов к двери, он остановился и обернулся.

- Я слышал молву, что в гордыне своей царь Алифиз утратил почтенье и страх пред богами, но только не верил, теперь же увидел – не врут языки. Богов оскорблять Алифиз не боится.

- Ты снова умом помутился, воскиец! Я пред богами смирен и покорен.

-  Так как же ты слово нарушить решился? Ведь это, ты знаешь, богам оскорбленье прямое.

- О чем ты? Я слово держу.

- Ну как же? На пристани помнишь, ты обещал мне помощь в беде, просил передать тебе ношу. Теперь же ты знаешь в чем ноша моя и беда, но слова сдержать не желаешь. Гляди, Алифиз, любимцы богов таковы лишь до первой промашки. Их милость на гнев меняется быстро. Еще раз спрошу, пока не ступил за порог, на судно мое ты взойдешь и просьбу исполнишь?

Лодка прыгала по тугим морским ухабам, брызги солеными ледышками впивались в лицо. Пора было рубить канаты и отправлять жертвенные корабли, но прежде Алифиз должен был взойти на один из трех воскийских кораблей, чтобы отправиться в плавание, из которого не чаял вернуться. Провожали царя верный Филакас и Крэас, да еще пара гребцов оргомейцев. Старый амбарщик едва мог сдержать слезы, все бормотал что-то об убитой горем царской жене с младенцем-сыном на руках. Крэас довольно улыбался и Алифиз избегал смотреть на него, боялся не сдержаться и вытолкнуть вероломного гостя за борт. Соглашаясь помочь воскийскому правителю в этом гибельном деле, Алифиз взял с него клятвенное обещание, что ни один воскиец не войдет в города Оргома до его возвращения. Исключение делалось лишь на сегодняшнюю ночь, поскольку никто не смел отказать другому в участии в жертвенных ритуалах. Впрочем, Алифиз не слишком надеялся на твердость слова Крэаса. И если суждено ему вернуться на родной Оргом, каким его застанет мудрый царь? А главное, будет ли ему до того дело? Жителей всех островов плодородной страны Трофодотии знали историю любви Трагудистиса и девушки Моро. Оба они были с острова Котетси, славного красотой своих девушек. Как известно, Котетси платил ежегодную дань богам своими девами и сладчайшим вином, ибо считалось, что только рожденные там, эти дары по-настоящему достойны вечноживущих. Трагудистис был певцом при дворе царя Кокороса. Слава о его чудесном голосе и искусстве играть на лютне выходила далеко за пределы Котетси. И вот, на одном из пиров Трагудистис увидел деву чудесной красоты – Моро. Сколь сильно возликовало его сердце при виде красавицы, столь глубока была и печаль, ибо стоило Моро повернуть голову, как юноша увидел небольшое родимое пятно, очертаниями напоминающее остров Котетси. Девушки с такими отметинами непременно отплывали на жертвенных кораблях, поскольку считалось, что боги уже отобрали их сами. Моро обречена была стоять на вышних пирах и наполнять вином кубки нерожденных. И беды, быть может, и не случилось бы, в конце концов, любовь юношей к прекраснейшим из дев была нередкостью, если бы сердце Моро внезапно не отозвалось на пылкое чувство Трагудистиса. Однако в назначенный день Моро отбыла на жертвенном корабле. Долго бродил вдоль берега убитый горем певец, и, наконец, безумная мысль овладела им – отправиться вслед за любимой и молить у престола богов о том, чтобы ему дозволили петь на пирах, ведь голос и лютню его недаром называли божественными, или же отпустили Моро с ним на родной Котетси. Наскоро сколотив плот, он бросился в пучину и скоро исчез за горизонтом. Нашли его спустя неделю, выброшенного на берег, ободранного и избитого жестокими волнами. Разум на веки покинул Трагудистиса. Сложно было разобрать, о чем бормотал он в своих причитаниях, но ясно было одно – ему удалось добраться до жилища богов и даже увидеться с Моро, вот только дерзость его не простили вечносущие. Какое последовало наказание, нельзя было узнать, то ли от взгляда Трагудистиса Моро превратилась в камень, то ли ее саму прибили к скале. Но на том злоключения для юноши не кончились. С давних пор к нему питала любовь царская дочь. Зная о его любви к прекрасной Моро, именно она настояла на скорейшей отправке соперницы к пределам вечноживущих, хотя ей и было чуть меньше лет чем следовало. Царевна терпеливо ждала, когда горе Трагудистиса поутихнет, однако тот и не думал утешиться. Хотя рассудок его и канул в бездну, свой прекрасный голос он сохранил, вот только в песнях своих не знал теперь других мотивов, кроме как восхваления красоты ушедшей навсегда Моро. Для него она оставалась все еще живой и любимой. Однажды прогуливаясь по побережью царевна услыхала Трагудистиса, по своему обыкновению он сидел у самой воды, смотрел вдаль и воздавал хвалы своей возлюбленной. Такая преданность удивила царевну, но еще сильнее ей овладела жгучая ревность, в диком приступе гнева она набросилась на певца и заколола кинжалом. Когда преступление было совершено, царевна подговорила своих служанок разрезать тело несчастного на куски и выбросить в море. Как ни старалась царевна, поступок ее не смог укрыться от людей, ибо богам противны такие страсти, и все сокрытое они делают видимым. Она понесла заслуженное наказание, а молва сохранила память о верном Трагудистисе и прекрасной Моро.

Алифиз не мог найти ни капли утешения в этом предании. Сумей он вернуться, сможет ли сохранить здравый рассудок? А на что ему жизнь в безумии? Нет, он должен приплыть к родным берегам живым, здоровым и, желательно, со словами вечноживущих в ушах и сердце. Такая порука помогла бы изгнать воскийцев, не проливая крови. Хотя, видеть царя Крэаса живым ему не очень-то хотелось. Алифиз слабо верил посулам Крэаса, будто он не ступит в города Оргома. Слишком явно он показал свое вероломство. Вернется ли Алифиз или нет, а Крэас должен получить воздаяние.

Мысли о мести чуть укрепили сердце Алифиза. Меж тем, небо совсем почернело, лишь справа светилась тонкая красная полоска заката – кровавый зазор между двумя безднами. Ветер трубно завывал. Жертвенные бараны беспокойно топтались и жалобно блеяли в трюме. Алифиз покрепче ухватился за борт, не делая и малейшей попытки управлять судном. Хоть он и знал, что жертвенные корабли плывут по воле богов, сложно было удержаться от удивления при взгляде на то, как ровно идет флотилия, и как густо она разрастается. Иногда корабли сближались друг с другом. Во мраке проглядывались метки на их бортах. Он узнал корабль, идущий с острова Тиродис, груженый лучшими сырами, и судно острова Карпос, наполненное сладчайшими фруктами, и, конечно, корабль с Котетси, ибо девичий плач и стенания, идущие из трюма, перекрывал даже шум волн. Услышав его Алифиз погрустнел, но к счастью волны отогнали печальный корабль подальше. Да и не так-то просто стало придаваться печальным раздумьям. Палуба под ногами Алифиза подскакивала все выше и опускалась все круче. Теперь ему стоило большого труда устоять на ногах, что было сил, он уцепился за борт. Закат окончательно потух, а звезды скрылись за тучами. Ветер все усиливался и корабль набирал скорость. Алифиз твердо решил не покидать палубы. Его любопытство разрасталось сильнее страха, и больше всего ему хотелось своими глазами увидеть границу божественных пределов.

Чуткий ко всему Алифиз сразу заметил как изменился воздух, сгустился, насытился чем-то мускусным. Посторонний запах был так силен, что перебивал обычный аромат водорослей и морской соли. «Неужели я так близок!» - мелькнуло в голове Алифиза, он знал, что пролив, ведущий к обиталищу богов, охраняют два чудовища, но перед встречей с ними еще предстояло… Поразмыслить он не успел. Небо взорвалось тысячью молний. Словно кто-то горстями кидал их на впереди идущие суда. Однако молнии не зажигали корабли, а лишь освещали. Мимолетные вспышки были столь многочисленны, что Афилиз сумел разглядеть целую армаду, втиснутую в узкий пролив,  и скалы по бокам до самых небес. Суда начали сталкиваться и тереться бортами, звук стонущей и трещащей древесины нарастал, словно грохот от опрокинутого на крутой горный склон камня. Но сквозь этот шум начал медленно прорезаться невыносимо тонкий писк. Он накатывал волнами, каждый раз, проникая через уши, прожигал все нутро. «Вой сирен!» - ужаснулся Алифиз. Старые моряки рассказывали о песнях сирен, будто они так прекрасны, что человек не может удержаться и бросается им навстречу в открытое море. Теперь Алифиз понял, всю лживость этих побасенок. Бросаться моряков в море заставляло желание спрятаться от пронзительного писка под толщей морской воды. В судорогах он катался по палубе, силясь заткнуть себе уши, и вот малодушная мысль об укрытии в кипящей пучине завладела им столь сильно, что царь уже подполз к борту ухватился за него, как вдруг рука его увязла в свежей, не успевшей просохнуть смоле. Трясущимися пальцами Алифиз отщипывал вязкую массу, катал шарики и затыкал ими уши. Наконец, истошный вой сирен утих. Алифиз приподнялся над бортом и чуть было не повалился обратно от ужаса. Впереди сиял ярким светом выход из пролива, но стоило кораблю достигнуть его, как из под воды вздымались два чудовищных щупальца. Одно проламывало палубу корабля и хватало содержимое трюма, второе цепляло остатки корабля и мгновенно утягивало в подводную пещеру. Как ни был перепуган Алифиз, но успел приметить, что чудовищная клешня не убивает скот – в воздухе быки отчаянно ревут, лошади ржут, а бараны и козлы блеют. Когда выход из пролива замаячил совсем близко, Алифиз опрометью кинулся в трюм своего корабля, выбрал барана пожирнее, заполз под него и что есть силы ухватился руками за пышное руно. Хоть каждый миг Алифиз крепился духом, но страшный удар и звук ломающихся досок заставил его дрогнуть и зажмуриться от страха. В следующую секунду его рвануло вверх. Кишки и желудок сжались в один комок. Нутро словно обдало уксусом. Через мгновение он ударился спиной обо что-то жесткое. Баран, под которым лежал Алифиз, нервно топтался и сильно надавил копытом на ребра. Резкая боль заставила очнуться. Выбравшись из-под барана, он огляделся. Ужасное зрелище открылось глазам Алифиза: он лежал на широком, как ложе, языке чудовища и оно медленно втягивало его в зияющую пустотой пасть. Подняв голову чуть выше, он увидел, что и слева, и справа от него тянуться такие же черные языки. По все длине на них стояли тучные быки, кудрявые бараны, тонконогие козы, жирные свиньи, лежали мешки, бочонки, мехи, словом все дары земли трофодотийской. Не помня себя, он рванулся в сторону. Перед глазами мелькнули голубые искры, а тело единым спазмом протянула острая боль. В глазах потемнело, но Алифиз не мог позволить себе забыться. Он медленно поднялся на ноги, но все еще не решался выпрямиться во весь рост.  Баран, на котором он выбрался из трюма, был уже далеко, но Алифиз видел, как тот пытался обернуться, словно в поисках своего недавнего спутника, в тот же миг голубые искры снова вспыхнули, на этот раз у самого носа барана. Животное отшатнулось и поплыло в пасть чудища неподвижно.

Несколько минут Алифиз стоял неподвижно. Глаза привыкали к полутьме и взору открывались ужасающие и умопомрачительные картины. Алифиз видел как работают органы чудовища, толстенные жилы тянулись вдоль всей пасти, сплетаясь в причудливые узлы, время от времени из них вырывались густые облака пара. Дыхание это было горячим и смрадным. Зубов он разглядеть не смог, но зато слышал их оглушительный лязг, видел снопы искр, взлетающих из пасти. Кое-где из под языков текла черная слюна, лужи ее пахли перегоревшим маслом. Словно во сне, он начал подвигаться к зеву, не зная что еще предпринять. Поверхность, по которой он ступал, была удивительно гладкой и твердой. Понимая, что находится внутри живого существа, он в то же время ощущал какую-то каменность, монументальность этого создания. Может дело было в том, что чудовище было из рода бессмертных? Вообще, ум его перестал различать живое и не живое, всё слилось в единое полотно, стекло в одно общую точку, где уже невозможно было разделить реальность и видение. Всё было одним. Лишь он – Алифиз, слабым огоньком мерцал на фоне развертывающегося действа, стоял немного в стороне и тем отличался. В этом ощущении собственной чужеродности творящемуся он видел свое спасение. Став частью картины, он неизбежно погиб бы во чреве чудовища. Но ему нужно было выжить и вернуться, а перед этим встретится с богами, если тем будет угодно лицезреть его. Пока же Алифиз не знал как миновать гибельной пасти и ждал знака. Он не замедлили явиться. Слева зажегся просвет, но чтобы добраться до него нужно было перескочить три языка. Алифиз помнил как его ожгло невидимым огнем и не спешил прыгать через них. Вынув из-за пояса медный кинжал с резной костяной рукоятью Алифиз протянул его над ближайшим языком. Тут же злобно сверкнули искры. По счастью, на том языке тянулась очередь круторогих быков. Алифиз заметил, что они свободно мотали головами, огоньки жалили только их тучные бока. Внезапно, чуть позади раздалось трубное мычание. Алифиз увидал широколобого племенного тельца. Он ярился и бил копытами, крутил головой и норовил боднуть стоящего впереди быка. Выждав момент, Алифиз подпрыгнул и схватил норовистого тельца за рог. Взбешенное животное рвануло голову вверх, стараясь скинуть обидчика, но Алифизу только того и нужно было. Он взмыл вверх и приземлился на спину тельца, не мешкая, перескочил на соседний язык и очутился верхом на белой лошади. Мощной ладонью схватил он ее за гриву и рванул в сторону, свел с языка. Огонь пронзил бока лошади, от боли она поднялась на дыбы, обезумела и рванула вперед, через последний язык. Словно раскаленная стрела, огонь пронизал сердце лошади и она замертво повалилась по ту сторону, перенеся на спине Алифиза. Но и царь не остался неуязвимым, хоть огонь и коснулся лишь его пятки, но боль была столь сильна, будто ему отсекли всю ногу целиком. Придя в себя, Алифиз понял, почему чудовище так рьяно мстило за вхождение на последний язык: на нем понуро стояли женщины Котетси. Красавица с ужасом и надеждой смотрели на оргомейского царя. Не в силах выдержать этих взглядов Алифиз отвернулся.

Свет шел из дверного проема. Обычная дверь, какие можно встретить и на Оргоме! Возможно ли, что дверь вела из пасти! Но стоит ли дивиться чудесам в обиталище богов? Алифиз заметил, что на двери не было ручки и не виднелись зазоры между досками, словно выточена она из единого полотна. Потянув ее на себя, он удивился легкости, словно сделана она из пергамента, при этом материал был прочный, и не поддался под мощными пальцами. Не было видно ни петель, ни замка, лишь сбоку на белой табличке горел зеленый огонек, холодный словно змеиное око. Алифиз решил не заставлять богов себя ждать. Стоило ему переступить порог, дверь захлопнулась сама собой, но он даже не заметил того, так захватило его новое зрелище. Алифиз оказался в лабиринте, узкий проход тянулся далеко и влево, и вправо. Там куда достигал взгляд, можно было различить крутые повороты и новые ответвления. Но главное, с каким искусством были выточены коридоры! Пол, потолок и стены – ровные точно поверхность озера. А свет! Чудесным образом он изливался из прямоугольных светильников, вставленных в потолок. И какой это был свет! Он не давал ни одного блика, которые обычно бывают от факелов или масляных ламп. Лился ровно и непрерывно, белый, матовый, мягкий, словно сама луна была заточена где-то за потолком. Долго любоваться этим чудом Алифиз не мог, боги ждали. Теперь Алифиз в этом не сомневался. На стене, по правую руку от входа была начертана зеленая линия, точно боги специально для него оставили путеводную нить в лабиринте. Алифиз пошел вдоль нее, не мешкая, но и не торопясь, на всякий случай он не спускал правую руку с рукояти кинжала. Кто знает какие испытания могут готовить ему боги.

Петляя по коридорам, Алифиз видел еще одно чудо. Там где свершался очередной поворот, в самом углу, у потолка был подвешен небольшой кувшин, с горлышком запаянным стеклянной пробкой. Предназначения его Алифиз не разгадал, но заметил, что стоит ему пройти мимо, кувшин поворачивает вслед за ним, так что горлышко смотрит ему вслед.

Чем дальше шел Алифиз, тем сильнее стучало сердце в груди. Он чувствовал, что с каждым шагом становится ближе, и вот зеленая нить оборвалась. Стоя лицом к двери, Алифиз трепетал, но справившись с собой, ухватился за длинную горизонтальную ручку и толкнул ее вперед. Едва ступив за порог, царь бухнулся на колени и опустил голову.

- Ну, добрался, красава! – донесся до слуха Алифиза молодой голос. – Да, вставай ты, ё-моё!

Алифиз огляделся. Он не мог разобрать, откуда слышится голос. Единственное что он видел длинный стол, а на этом столе горели какие-то окошки, каждое шириной примерно в локоть. Из них лился свет, но вот что странно, они никуда не выходили! Стояли сами по себе, не врезались в стену, но при этом в некоторые из них был виден лабиринт, в другие еще что-то, а третьи показывали непонятные символы и письмена. Однако больше всего Алифиза удивила скромность убранства чертогов. Они больше походили на чулан. И если бы не чудесные окошки…

- Вставай, говорю! – снова раздался голос.

На этот раз Алифиз заметил в углу чертога небольшое тощее создание, во всем схожее с человеком. Он восседал на низком троне, выделанном черной кожей, единственная ножка его в основании расходилась лучами пятиконечной звезды. Тщедушность этого существа поразила Алифиза еще больше чем убожество обстановки. Что ж, богам вольно принимать любые образы. Алифиз поспешил снова опустить взгляд, чтобы скрыть постыдные помыслы.

- Ты давай, размораживайся. Времени мало. У меня смена заканчивается, а тебя тут никто видеть не должен.

Алифиз услышал, как божество встало и подошло к нему.

- Слушай, я понимаю, что ты там думаешь. То есть представляю, а не понимаю. Ты, наверное, считаешь меня богом? Хэ-хэ! Ну, ё-моё! Вставай! Короче, я типа велю тебе встать, реально.

Алифиз поднял глаза. Даже стоя на коленях он был не на много ниже того, кто был перед ним.

- Ну, вот, молодчага! Теперь поднимайся.

Алифиз встал.

- Ё-моё! Здоровый какой! А на мониторе вы все – козявки! Так, давай присядем теперь.

Божество вернулось на свой трон и рукой указало Алифизу на такой же точно, напротив. Алифиз повиновался.

- Блин, не знаю даже с чего начать. Я в курсе зачем ты приплыл сюда. Но тут такая шняга… У тебя, короче, неправильное представление о месте, в котором ты находишься. Реально неправильное. А значит и о том месте откуда ты приплыл – тоже неправильное. Ваши острова… Блин, тяжело-то как!  Давай, с самого начала. Ничего у меня не спрашивай, а то времени не хватит. Ты – мужик умный, в самую суть въехать должен. Короче, в начале двадцать первого века… Блин! Как тебе объяснить? В общем, очень давно. Еще и дедушки твоего и прадедушки в проекте не было. Даже страны вашей не было. В общем в те времена, на Земле начался голод. Причем реальный. Люди конкретно припухать стали. Некоторые совсем припухли, наглухо. С чего там началось не понятно. То есть существует официальная версия, все страны ее признают более-менее, но на самом деле, если там копаться начать – ни хера не понятно. Одни другим ввоз продукции запретили, те в ответ газ отключили, третьи включили, но не там где надо, бардак короче. Суть в том, что у компаний, которых мировые корпорации запрягали, посыпались контракты. Фрукты сгнили, мясо протухло, всё сожрал долгоносик. Дальше больше – один урожай не продали, следующий сажать не на что. Деньги, которые в резерве были быстро растырили. Люди, реально, за нямку стали драться. Потому что кто на трубе сидел, тот думал, что за нефть все купит, а те кто сельским хозяйством жил, тех в первую очередь порвали, потому что как на плесень на них смотрели. Вот и получилось, нефть вроде есть, а купить на нее нечего. Конечно, тогда на Китай большую ставку делали, мол, оттуда все привезти можно. А китайцы, как почуяли чем пахнет, раз! и хавчик зажали! Мол, нас самих три миллиарда. А когда такие пляски, выход один – война. И тоже просчитались. Потому что какое сельское хозяйство, когда ковровое бомбометание? Короче, сельского хозяйства, как отросли мировой экономики, не стало.  Ну и приперло так, что уже все поняли, на всех уровнях, что отсидеться не получится. Надо вопрос решать. Ну и все тогдашние ферзи слетелись на токовище и порешали, что нужно создавать резерв, типа один на всех. Ну, чтобы в будущем можно было спокойно друг друга мочить и не думать, что сам с голодухи опухнешь. На эту тему все замирились и протолкнули такую тему: всем миром скинуться – баблом, технологиями, людьми, все что есть короче, и насыпать острова. На островах тех, поселить людей. А каких людей? Таких, чтоб без политических пристрастий, без убеждений и симпатий к той или иной действующей в мире силе. Чтобы они спокойно, в полной изоляции сажали, растили, возделывали, разводили и вовремя отправляли. Где таких взять? Вот! И тут, я тебе скажу, первый в мировой истории прецедент. По такому случаю разрешили клонирование человека. А это такая штука, как бы объяснить…. Короче, я там, ты, ну все – мы от мамки родились, а ваши предки они как бы из яйца вылупились. Догоняешь? Там процесс был сложный, инкубационный период все-такое. Было бы время, я б тебя на экспозицию в музей Сельскохозяйственной Академии сводил… Суть в том, что твои предки они на этих островах уже взрослыми появились. Ну там им как-то навыки работы привили, кое-какие знания, чисто по технологиям. Не суть. Главное масштабнейший проект, целая популяция людей высажена на острова, заселена и работает! Такого реально никогда в истории не было! Уже двести лет прошло, до сих пор человечество кипятком от счастья ссыт и еще столько же ссать будет. И не только из-за хавки. Вы ж ё-моё развиваться начали! Сначала-то все думали вы просто как скоты работать будете, ну там капнули вам на мозг, чтобы жертвы приносить стали. А вы – вон чего! Царства устроили, законы придумали, язык! Язык – это вообще уссаться! Третье поколение ни с того, ни сего на греческом говорить стало! Мне тут в отделе мониторинга делать особо нечего ну я и читаю по вашей истории. Короче, из-за этого греческого такая буча поднялась. Мол, как так?! С хрена ли? В первую очередь психо-лингвисты подтянулись. Телегу толкали, мол, греческий – самый корневой, минимальный зазор между формой и смыслом, вот он сам собой и прорезался, чисто по логике, ну и в таком духе. Лингвистов, конечно, быстро технари заткнули. Решили, что с исходным биоматериалом лажанулись. Хотя доказательств никаких не нашли. Хотели даже вас всех запороть под эту музыку. Потому как, если вы на греческом говорите, вы и сами греки получаетесь. А при таком раскладе с реальными греками может непонятка выйти. Они возьмут и скажут – что это, мол, наши братья на весь мир пашут, давайте, нам бакшиш выкатывайте. Потом правда подсчитали, сколько будет стоить это дело. Вас же не только замочить, за вами и прибрать нужно, чтоб новую популяция на чистое место высадить. Да и юридических тонкостей много, клонирование-то опять запретили. Ну, по другому все решили, стали к вам посланцев забрасывать типа от богов, чтобы они вам генофонд разбавляли. Честно говоря, дело темное. Я думаю все-таки наклонировали еще жителей, только уже с программой в мозгу, чтоб вы с национального на общечеловеческий язык переходили. Опять же, как за вами приглядывать, если вы черте на чем разговариваете. Я, кстати, не просто так это все говорю. Ты там до своих донеси, как правитель, чтобы они не сильно за прогрессом гнались. Наш отдел вообще-то чмошным считается, но я-то вижу как вы развиваетесь. Слава богу, каждый день сводки с беспилотников приходят. Еще лет десять-двадцать и вы какую-нибудь херню изобретете, чтоб к нам сюда прорваться. А это ненужно. Короче, вернешься, жути нагони, как здесь страшно и гибельно. Чтоб ни один чудак не вздумал сунуться. Мы, конечно, и так не пустим. Сам знаешь, нам воронку в море открыть или там, молнию сбросить – тьфу! То, что ты здесь – это моя личная инициатива. Если кто узнает, меня порвут, а тебя замочат, к бабке не ходи. И так-то мне отчитываться, почему камеры с режима записи сняты были. Это кстати залет. Могут премии квартальной лишить. Все грузы-то у нас тщательно сканируются, уже на подходе, а ты на палубе засветился. Так что придется тебя еще из базы данных подтирать… Не важно. Уж очень не терпелось кого-нибудь из вас живьем повидать. Давай, времени уже в обрез. Беги назад по зеленой линии, выходи в приемник и дуй вдоль конвейеров. Осторожней только, я электрозаграждение снять не могу. Про лошадь не беспокойся, скотина то и дело поджаривается, а иногда и бабы ваши… Жалко. Продукт элитарный. Вот тоже, интересное дело. Бабы – они же с вами одной крови, а в нашем мире адаптируются быстро. Конечно, с ними психологи работают, целый центр специальный. А мужики – вообще никак. Ты про это наверное не знаешь, но раньше в жертву и юношей посылали. Но, во-первых, слали одних пидарасов, то есть, логика ваша понятна, но этого добра у нас самих хватает, во-вторых, и те никак не приживались. Пришлось упразднить традицию. Ладно… Короче, дойдешь до конца, там лестница железная вниз, по ней до пирса спускайся, у ангара ремонтников лодка, бери и на весла, а там течением вынесет. Давай-ка, все-таки, компроматец оставим.

Человечек вскочил с трона, вынул из кармана прямоугольную табличку, встал рядом с Алифизом, вытянул руку с табличкой вперед. В глаза что-то блеснуло. Человечек довольный отошел в сторону.

- Блин, жаль показать никому нельзя… Ну, давай. Удачного плаванья.

- А чудища? Что людям я должен сказать? – Алифиз поднялся на ноги.

- Ах да! Ты ж за этим приехал. Да, там вообще тупая ситуация. Короче, в отделе генной инженерии корпоратив был, ботаники пережрали и что-то в своих колбах намутили. Не только намутили, но и к вам отправили, лошары. Потом хватились, конечно. Их там конкретно раком поставили. У каждого теперь отметка в резюме. Но они, сука, хитрые! По горячим следам состряпали отчет. Мол, то что они создали – оно вообще не жизнеспособное, с подавленной репродуктивной системой. Хэ-хэ. Это, наверное, так. Но вот эта хрень, хоть размножаться не может, зато путь эволюции вместо тысячи лет прошла за месяц! Взяла, падла, и жабры откинула. Ну и, соответственно, на берег поперла. Слава богу, этот бык ее завалил. Считай, без потерь. Это лирика. Главное, скажи своим, мол, боги не гневаются, все пучком, просто проверка на вшивость такая, но все прошли без нареканий. Ну, для верности пускай жертву принесут. Мне лично, хэ-хэ! Вообще, пока мы с вами, вам бояться нечего. Главное – дело делайте и к нам не лезьте. Ну, всё топай, а то реально встрянем.

Алифиз стоял неподвижно. Лицо его словно окаменело, а ноги вросли в пол. Рука сама собой легла на рукоять кинжала.

- Слышь, давай не тупи. Я понимаю, тебя вскрыло маненько от услышанного, но вот такая херня, что тут поделаешь? Зато теперь знаешь – в жизни все продумано, сюрпризов не бывает… Э, ты чо нож достал? Слышь! Не дури! 

Медное лезвие без усилия разрезало тонкую шею от кадыка до самого хребта.

Лодку сильно бросало. Алифиз торопился попасть в течение до того как совсем расцветет. Странная, невиданная никем из живущих земля оставалась за кормой. С гигантской стены вслед Алифизу смотрела прекрасная дева. В застывших навечно руках она держала поднос уставленный лучшими кушаньями – мясом, хлебом, овощами и фруктами, а на шее у нее виднелось родимое пятно по форме напоминающее очертания острова Котетси.