Слива

Выйдя во двор, нащепить лучины, Чесноков увидел сливу. И не то было странно, что февраль на дворе, а то, что слив в его саду отродясь не росло. Сначала подумал – примстилось. Утро-то пепельно-серое, с дымкой, мороз как будто и не сильный, а за голую шею пощипывает, влага в глазах стынет, холодок под ватник щупальца просовывает. Стужа и пустошь на улице, как в космосе. Чесноков дернул за уголки воротника, поднял до затылка широкий, темно-зеленый ломоть искусственного меха, взялся за топор. Ставит на чурбак обрезок доски, хрясь его вдоль, а сам левый глаз выворачивает, косит туда где слива. Нет, не показалось. Висит. Крупная, налитая, спелая, будто ей сейчас самый сезон. Сосновая лучина звонко откалывается, словно со щипком по струне, топор на морозце цокает точеной кромкой, а Чесноков все внимание вбок выворачивает. Понятно, по пальцам и угодил. Не сильно, в упреждение, чтобы вперед не отвлекался. Все же, рукавицу скинул, посмотрел – ерунда, на двух пальцах кожу пошоркал до жгучей розоватости. Однако насторожился. Спиной встал к древесным посадкам, чтобы соблазна голову повернуть не возникало. Тюкает по дощечкам, а все одно – слива из ума не йдет. Откуда ей взяться? Сам не сажал, соседи саженцем не дарили. Могла, конечно, дичком прорости. Кинул кто-то косточку через забор – вот тебе и слива. Или корешок какой дремал себе под землей, а потом в силу вошел, выстрелил в небо деревцем. У природы чудес много. Росло деревце тихонько, а Чесноков его средь летней зелени да осенней ряби и не заметил.  Ведь, яблонь кругом сколько! Смородины, черноплодки, калины, крыжовника! Мудрено ли заплутать средь этого пестрого плодоношения? То-то и оно, что каждое деревце, каждый куст Чесноков по осени аккуратно обобрал. Что в настойку ушло, что в сушку, что в заморозку… Вот только ни одной сливы ему не попадалось, ни на ветке, ни падалицей. Садовое свое хозяйство он хорошо знал. Ни ягодки мимо не пропускал. А тут – на тебе!  Висит! И главное дело – вид такой имеет, будто только что поспела. Случается, забудешь яблочко снять, оно и висит всю зиму на черенке. Так ведь, оно усохнет все, скукожится в мятый коричневый комочек. А эта румяная, хоть на выставку. Чесноков с силой воткнул топор в пень, промерзлая древесина едва впустила в себя острый уголок точеного металла. Повернулся к сливе, уж качнулся вперед, подойти разглядеть, да ноги сами не пошли. Оторопь его взяла, словно аркан поперек тулова затянули. Валенки-аляски к земле приросли. Стоит и сам не знает, почему двинуться не может? Кислота в кишках и желудок – словно тряпку выжимают. Глядит Чесноков на сливу и все пытается убедить себя – наваждение, морок, нет никакой сливы. Всё от хмурости утра, воздух-то точно меловые разводы на грифельной доске, и кривые, узловатые стволы деревьев по этой мути как углем прорисованы, одно только яркое пятно – слива, висит крупной фиолетовой каплей. И тревога в ней. Так и подмывает наутек броситься. Потому что так не бывает, чтобы слива в феврале! Тут тайна. Намек. И жуть. Точно в похмельном бреду. Только какое похмелье, если уж четвертый месяц трезвости? Чесноков и вообще не любитель, даже и по праздникам не употреблял. Тридцать первого декабря аккуратно в одиннадцать часов спать ложился и дрых, не беспокоясь салютами. Единственное, на святой Гай Фоксов день позволил себе пол литра. Так ведь то в ноябре! Вот и получается, и объяснить нельзя, и не видеть нельзя.

 Однако Чесноков панику в кулак забрал. Представил в воображении себя, как бежит, высоко подбрасывая ноги, руками машет для равновесия и воет почему-то. Тьфу ты! Ему не стать эдакой мармозеткой скакать. Он и в юные-то годы был излишне приземист и кряжист для такой эфирной фамилии. А теперь и вовсе – взрослый мужик, почти пожилой и на тебе, беготню разводить. 
Нагнулся, собрал щепу на локтевой сгиб и пошел к дому, широко расставляя ноги по узкой обледенелой тропинке. И вот идет, покачиваясь, а как-то не так идется. Льдинки под ногами иначе хрустят. Всё слива, проклятая. Взялась ниоткуда, висит ни зачем. Румянится в самый глухой час природного омертвения. Одна живая среди всего. Баламутит натуральный ход вещей. И Чеснокова взбаламутила. Кисло на душе и все кругом измельчало, будто он вдруг бинокль перевернул, через который на мир глядеть привык.
Ссыпал лучины у самой печки на оцинкованный квадрат железа, руку к стопке газет протянул и замер. Уставился на листок – глашатай железных дверей и бань «под ключ». Букв много, картинки цветные, а всё – пустота. Ни капли смысла, ни крупицы пользы. С новым, небывалым ранее остервенением изорвал, измял Чесноков газетину, сунул в жерло печи, лучин накидал и запалил, будто торопясь извести огнем бездельный печатный орган. Пламя вспыхнуло с веселой злобой. Чесноков прикрыл дверцу. Сидел на низкой табуреточке, слушал искристые плевки и нарастающий огневой гул. Смотрел на игру красных бликов, пролезших в поддувало. Вот - лучший час, во весь грядущий день. Потемки, холодок и треск огня. Да, только не сегодня. Куда бы Чесноков ни глянул, все сливу вспоминал. Хотел даже встать, посмотреть еще разок, там ли она, висит ли? Да, надобности не обнаружил. Чего вставать, когда она и так перед глазами, в самой середке ума и ни куда не девается. Осторожными щипками Чесноков повернул уже горячую ручку на печной дверце, другой рукой взял тяжелое березовое полено, придавил юный сосновый костерок. Пламя словно бы сглотнуло, приняв слишком большой кусок, но не подавилось. Осторожно, со всех сторон сразу принялось облизывать березовый оковалок острыми язычками. Чесноков дверцу закрывать не стал, смотрел, как прожорливый огонь с толком да расстановкой пережевывает тяжелую пищу. Берестяные завитки на округлой стороне полена с шипением скручивались в тугие черные кулачки и вспыхивали, исходя тонкими струями черного дыма. Тяга в печи хорошая, так что и аппетит у огня не пропадает. Как и всякий, любил Чесноков дикое зрелище огня, локализованного во славу очага и уюта. Тут и кружка алюминиевая с черным крепким чаем. Сиди, прихлёбывай. Эдак хоть каждый день живи. Вот только слива… Пойти, да сорвать, чтоб не маячила! Нет. Чесноков даже и попытки не сделал. Снова жутко стало. Будто она забором обнесена, перемахнешь его и… всё. Теперь от нее никуда не денешься. Но, к чему она?! И вдруг, Чесноков понял, к чему. Бывает так, идешь себе по улице и тут – доннннн, колокол где-то вдали ударит. И сразу поймешь, что о тебе звонит. Ну, что ж, кому колокол, а кому – слива. Не зря в это утро мир в его саду раскололся, и в узкой щели показалось небывалое, живое среди мертвого. Это просвет, и Чеснокова в него утянет, да уже потихоньку втаскивает. От мысли этой он оцепенел поначалу. Спина неприятно взмокла. Страшно, что и говорить. До слез страшно и обидно. И первые мыслишки беспокойно заметались, нельзя ли как-то отвертеться? Однако и тут Чесноков сумел удержать себя в руках. Привык человек к спокойному, одинокому раздумью. Да, жаль себя. А потом подумалось: что он такое, Чесноков? Да, ничто – поджигатель пуха. И чего жалеть? 
Полено в топке обгорело до сердцевины, покрылось маленькими черными прямоугольниками с красными прожилками. Призывное их мерцание заставило Чеснокова оторваться от табуретки. Он встал на четвереньки и сунул голову в узкий проем топки. В первую секунду лицо обожгло жаром так, что пришлось зажмуриться. Но это лишь сначала. Очень скоро жар стал привычен и даже приятен. Чесноков подался еще вперед. Боялся, что плечи застрянут, но напрасно. Тело его стало гибким и податливым. Он даже не почувствовал касания стальной рамки. Плечи сложились назад, точно крылья. Чесноков еще раз огляделся, посмотрел на решетку, с которой пепел мерным снегопадом оседал в поддувало, стенки из чуть закопченного шамотного кирпича. А всё-таки добрую печку сложил. Вот её-то жаль оставлять… Однако долго любоваться внутренним убранством печи он не стал, горячий воздух толкал его вперед и вверх. Чесноков поддался течению и полетел в трубу. Несколько мгновений тьмы и свежий воздух. Он воспарил над коньком крыши. Не удержался, облетел кругом участок, никогда раньше не виденный им с такой высокой точки, подивился - насколько упорядоченная была его земная жизнь, которую сам он привык считать кургузой и не слишком опрятной. Подивился и тут же забыл, потому что нечто влекло его все выше, а взгляд простирался все шире и шире, вместе с тем теряя фокус, пока вся земная поверхность не превратилась в размытое черное с белым пятно, которое продолжало расширяться до тех пор, пока не сомкнулось в абсолютную тьму.

Записки уездного учителя П.Г. Карудо

Ну, понеслась!

Лот

 

- Ох, ребятки, хоть у вас прохладно, - Михаил Аркадьевич сидел на обтянутой клеенкой скамейке и обмахивал вспотевшее лицо синей папкой. Пот все еще стекал по лысине, формой и цветом напоминавшей распластанный от темечка до лба коровий язык, но становилось легче, кафель приятно холодил затылок.

- Недавно чиллер отремонтировали. А то уж больно засмердело, - ровно, как двигатель самолета, пробасил Глеб.  

Михаил Аркадьевич не смотрел на собеседника, лень было размежить слипшиеся веки. Да, он и так знал, что Глеб по обыкновению тупо смотрит перед собой и ответы выдает почти автоматически. 

Нужно было договариваться о непростом деле, но Михаил Аркадьевич не чувствовал в себе сил. Живот мирно висел между широко расставленных ляжек, подобно гигантской свинцовой капле. Ноги гудели от длительной прогулки по раскаленному асфальту.

- Я ведь к вам не просто так зашел, - начал Михаил Аркадьевич. – Нужен лот.

- Правила вы знаете. Без напарника я никакие дела не обсуждаю.

На этот раз Михаил Аркадьевич все-таки приоткрыл глаза и сразу зажмурился снова, наткнувшись на короткий и неприятный, как тычок под ребра, взгляд. Бычий лоб и белесые глаза делали внешность Глеба зловещей. Михаил Аркадьевич только порадовался, что Глеб не имеет привычки смотреть в лицо собеседнику. Мельком брошенный взгляд лишь подтверждал ненамерение Глеба вести деловую беседу.

- Похвально. Такая верность товариществу. А где он сам-то?

- В мертвецкой. Колдует.

- Что?

- Да, там один после аварии. Всё в кашу. А родственники уперлись, не хотят в закрытом гробу хоронить.

- Так чего они здесь-то…? Обратились бы в агентство, там все-таки профессионалы.

- Яша – мастер.

- Долго продлится-то? Дело серьезное, кроме шуток…

- Успокойтесь, Михаил Аркадьевич. Схожу, узнаю.

Михаил Аркадьевич услышал как по кафелю скрипнули металлические ножки стула и слегка встрепенулся от неприятного звука. Он открыл глаза, Глеб молча стоял перед ним и смотрел куда-то за плечо Михаила Аркадьевича. Кряжистая фигура санитара, казалось, наполнила собой все помещение. Михаилу Аркадьевичу стало не по себе. Это было странно, но Глеб походил на лакмусовую бумажку, стоило ему где-то появиться и пространство окрашивалось в определенный цвет, как правило, довольно мрачный.

- Так, я здесь посижу, подожду, - залепетал Михаил Аркадьевич.

- Чаю выпейте, - пробасил Глеб. Тон голоса не подразумевал возможность отказа, но Михаил Аркадьевич попробовал увильнуть.  

- Да ну. Жара такая! И вас обременять…

- Жажду утоляет. Чайник горячий еще, - Глеб вышел, а Михаил Аркадьевич послушно поплелся к столу, на ходу размышляя, откуда у Глеба такая сила убеждения и знает ли он сам о ней. «Конечно, знает, - решил Михаил Аркадьевич. – И пользуется, подлец!».  

Михаил Аркадьевич кинул в алюминиевую кружку жменю заварки, залил кипятком. Пока распускались и шли ко дну листья чая, он открыл белую фанерную тумбочку в поисках сахара. Это была слабость Михаила Аркадьевича, даже в зеленый чай он добавлял две-три ложки, что вызывало почти презрение со стороны некоторых его коллег. Однако почти сорок лет журналистской практики отучили Михаила Аркадьевича от эстетизма и приучили к потаканию собственным капризам. Два кусочка коричневого сахара одиноко лежали на полке тумбочки, убранные в пластиковый пакет с зип-локом.

«Глеб и Яша, конечно, мерзавцы, но хотя бы гигиену соблюдают» - думал Михаил Аркадиевич, помешивая чаек. – «Хотя почему бы не завести сахарницу?»

Пар от горячего чая обжигал Михаилу Аркадьевичу ноздри, всякий раз когда он подносил кружку ко рту, а сам напиток вовсе не утолял жажду. Михаил Аркадьевич млел и таял. «Очередное издевательство. Как я их только терплю? Мне собраться нужно, сосредоточиться, а я расслаблен, как купчиха у самовара. Наверняка, Глеб так и рассчитывал. Удивительно!  Люди с трупами работают, а так в психологии разбираются!» - мысли Михаила Аркадьевича отяжелели и неуклюже ворочались в голове, на лице и лысине снова выступил пот, да еще больше чем прежде. Михаил Аркадиевич отчетливо видел крупную, прозрачную каплю, ползущую, как футуристический японский танк, по носу. Она замерла на кончике, набухла и оторвалась. Михаил Аркадьевич сморгнул, но пот попал под веки, глаза резало, вдобавок взор застелила влажная пелена, лампочка под потолком теперь была окружена радужным сиянием, как в душевой бассейна. Что-то происходило, но Михаил Аркадьевич никак не мог понять что. «Перегрелся, наверное, жара-то какая!». Но в помещении было прохладно. «Все этот чай!» - Михаил Аркадьевич оттолкнул от себя кружку и с удивлением обнаружил, что она почти пуста. – «Сколько же я здесь сижу?». Он посмотрел на часы, стрелки не двигались, но время шло – это точно, а санитары не шли. «Как-то все странно» - Михаилу Аркадьевичу стало не по себе. – «О чем я думаю? И почему все так замерло? Всё как будто бетоном залито!». Нужно было встать, пройтись, разогнать странное наваждение. Он уже подался всем туловищем вперед, но дверь открылась  и в комнату вплыли Глеб и Яша. Как две белые тени они распластались по стене, скользнули от косяка к центру стены, набухли, как мыльные пузыри и – бульк! Оказались прямо перед очумевшим Михаилом Аркадьевичем.

- А, баба Миша! – скрипучий голос Яши стряхнул с Михаила Аркадьевича пелену морока. Он сразу осознал, где он и с кем. Издевательское «баба Миша» всегда ранило самолюбие Михаила Аркадьевича, в его фигуре и манере действительно было что-то женское, и Яша с безжалостной точностью школьного хулигана приметил это и не забывал.

- То-то я думаю, Глеба прибежал – вурдалак у нас, вурдалак. Теперь вижу о ком, - Яша криво улыбался и справа от носа образовывалась длинная вертикальная складка.

- Здравствуй, Яков, - сказал Михаил Аркадьевич и в тысячный раз оглядел нескладную угловатую фигуру, узкие плечи, впалые серые щеки, троцкистскую бородку, оскаленные неровные зубы. Яша был почти омерзителен Михаилу Аркадьевичу, но больше всего, и при этом тайно, его бесили продолговатые очки на Яшином носу. Как будто, Яша специально надевал их, чтобы придать себе интеллигентности, замаскировать низменность и подлость своей натуры.

Яша сделал шаг к Михаилу Аркадьевичу, навис над ним и изогнулся дугой. Михаилу Аркадьевичу показалось, что согнутая шея подпирает потолок.

- Ну, зачем людей от работы дергаешь? – улыбка не сходила с Яшиного лица. – У меня, вишь, клиент. На джипе под фуру влетел…

- Я рассказывал, - пробасил Глеб.

- Понял. Тогда ты, баба Миша, расскажи, с чем пожаловал?

Михаил Аркадьевич отер ладонью пот с лица, открыл рот, но ничего не сказал. Перед ним никого не было. То есть стояли и Яша, и Глеб, но их как будто не было, просто две фигуры, нарисованные на холсте, как очаг в каморке папы Карло. Михаил Аркадьевич заморгал и покачнулся на стуле. Яша цепко ухватил его за локоть.

- Что это с ним? – резко скрипнуло в воздухе.

- Не знаю. Нормальный был.

- Алло!

Холодная сухая ладонь несильно шлепнула Михаила Аркадьевича по лицу. Яша пристально смотрел ему в глаза. Вдруг веки его сузились, верхняя губа подтянулась к носу.

- Ах ты, сука! – нагайкой хлестануло слух Михаила Аркадьевича.

Яша подорвался к тумбочке, распахнул дверцу.

- Сахар где?

- Что?

Глеб сделал шаг к столу, заглянул в кружку Михаила Аркадьевича.

- Чай с сахаром пили?

- Да, там два кусочка было, - Михаил Аркадьевич весь сжался, ему почудилось, что сейчас его начнут бить. – Если это последний, я в магазин схожу. Не нужно так нервничать.

- Ой, дурень!  - Яша журавлиными шагами прошел к скамейке и сел на нее.

- Как у вас самочувствие, Михаил Аркадьевич? – басил Глеб.

- Ничего. Странно как-то, - только сейчас он обратил внимание, что и «вы» и «Михаил Аркадьевич» звучит в устах Глеб даже более издевательски, чем Яшино «баба Миша». Почему он раньше этого не замечал? – Да, что происходит-то?

- Скоро узнаем, - Яша вытянул ноги и привалился спиной к стенке, словно ожидая занимательное представление.

- Вы, Михаил Аркадьевич, по кислоте, значит, прикалываетесь? – Глеб все не отходил, так что Михаилу Аркадьевичу приходилось смотреть в его живот.

-  О чем ты? Ничего я не прикалываюсь…

- А зачем Яшино ЛСД скушали?

- Как?

- Вот так, Михаил Аркадьевич.

- Готовься, баба Миша, поплавать в мелководье своего подсознания.

- Почему мелководье? – Михаилу Аркадьевичу стало вновь стало обидно, даже его подсознание не вызывало уважения у этих мерзавцев.

- А откуда глубине взяться? – не унимался Яша. – Но ты не переживай, и в лужах люди тонут.

Видимо, это заявление должно было успокоить Михаила Аркадьевича, но ничего подобного.

- Я до дома-то дойти смогу? – нужно было отбросить обиды и как-то выбираться. Михаилу Аркадьевичу даже почудилась лестница, спущенная за ним в это подземелье, но теперь он понимал, что верить глазам нельзя.

- А живете вы где? – Глеб успел налить себе в чашку кипятку и спокойно попивал его, стоя в сторонке.

Михаил Аркадьевич открыл было рот, но решил не сообщать своего адреса.

- Ладно, такси вызову, - пробормотал он.

- Такси, такси, вези-вези, - фальшиво пропел Яша.

- Я завтра зайду, прямо с утра, - Михаил Аркадьевич огляделся в поисках своей папки.

- Не, не прокатит, - Яша, казалось, пришел в бодрое расположение духа, глядя на растерянного Михаила Аркадьевича.

- Почему?

- Мы на сутках. Завтра другая смена, послезавтра тоже, - Глеб не знал насколько безжалостными показались эти слова Михаилу Аркадьевичу.

- Через три, короче заходи 

- Невозможно. Послезавтра материал должен выйти…

- Что за материал, баба Миша?

- Я и зашел поговорить, - Михаил Аркадьвич изо всех сил пытался собрать мысли, интуитивно он уже осознал, что решать вопрос придется здесь и сейчас, но теперь неясно было с чего начать. «Прорвемся» - мысленно ободрял себя он. – «И не в таких условиях работать приходилось». Хотя, конечно, ничего подобного в его жизни раньше никогда не случалось.

- Ага, зашел. Где это тебя научили по чужим тумбочкам лазить? – в голосе Яши снова зазвучали злобные нотки. – Даже в общаге у нас такого нет.

Сколь бы ни был рассеян Михаил Аркадьевич, но понимал, что с такого разговора нужно съезжать как можно быстрее, иначе все дело сорвется.

- Я, кстати, давно тебя спросить хотел, - как ни в чем не бывало начал Михаил Аркадьевич. – Ты ведь хорошо зарабатываешь, учитывая эти… леваки, что ты в общаге-то жмешься? Снять-то легко мог бы что-нибудь, да даже купить.

- Эх, баба Миша, четвертая мировая не за горами, сейчас собственностью обрастать нельзя.

- Четвертая? Ладно, пускай,  но деньги-то в первую очередь фантиками станут. Или ты золотые слитки скупаешь?

- Не твое дело, - резко ответил Яша.

Михаил Аркадьевич понял, что попал в точку, и порадовался, что разум еще при нем.

- Давайте, о деле уже, - вовремя вставил Глеб.

- Да, конечно…

- Только прежде чем ты варежку раскроешь, учти что на этот раз из нее должна литься правда, чистая как лазурь, - Яшино раздражение было не так легко рассеять.

- А в чем собственно дело?

- Собственно в том, что ты в прошлый раз наплел.

Глеб злобно хмыкнул, видимо, поняв, к чему клонит Яша.

- А что в прошлый раз?

- Ты говорил, подпольный бордель снимаем. Мы тебе такую покойницу нашли, подшаманили её, приодели.

- Скорее прираздели, - подхватил Глеб.

- Ага. А ты к ней в фотошопе какого-то жирдяя пририсовал и статейку тиснул, как там Глеба?

- Подпольный разврат прокурора.

- Ну, что ж, такой заказ поступил, пришлось…

- Не-не-не, я второй раз сидеть не собираюсь, - Яша даже встал со скамейки. – Ты знаешь, как я тебя люблю, баба Миша, но под статью за эту любовь идти мне не охота. Так что все как есть выкладывай, иначе  в следующий раз войдешь сюда только в виде тела.

Михаил Аркадьевич набрал в легкие побольше воздуха, потер ладонями ляжки. Извернуться и грамотно соврать он сейчас не мог, хотя и не особо верил в Яшины угрозы, все-таки деньги он платил очень хорошие.

- Нужен лот, - начал Михаил Аркадьевич. – Мужчина, за пятьдесят, без родных и близких, потому что лицо будет крупным планом, чтоб никто не узнал и не предъявил, по возможности, без очевидных следов пагубных привычек…

- То есть бомж с лицом профессора? – скептический настрой Глеба несколько сбил Михаила Аркадьевича с толку.

- Ну почему обязательно бомж?

- Нет, ты давай-ка в самую суть, - прервал Яша. – Зачем?

- Ребят, а оно вам надо? – сделал попытку Михаил Аркадьевич. – Меньше знаешь…

- Вот хрен тебе! Рассказывай, что мутишь.

- Ладно, - спорить не было смысла, да и стены вдруг окрасились в теплый бардовый цвет, очень располагавший к задушевной беседе. – Короче говоря, нужен самовыдвиженец. Выборы на носу.

- И на кой он сдался?

- Ну как? Показать, что люди хотят перемен, готовы взять управление, есть гражданская активность…

- Ага. На гражданскую активность у нас способны только трупы, - Глеб явно повеселел.

- Слышь, баба Миш, может в тебе мой сахарок говорит? Ты что мертвеца в депутаты выдвинуть решил?

- Нет, конечно! – стены дрогнули и начали терять доверительный оттенок, нужно было скорее его вернуть. – Имени его в бюллетенях не будет. Просто статья в газете, что, мол, есть такой самовыдвиженец, от такого-то района. А потом еще статья, что внезапно выбыл из гонки, но это уже детали вам они не важны.

- От нас, что конкретно требуется?

- Как обычно. Тело. Фотосессия. Надо, чтобы за трибуной стоял, речь толкал.     

- Да ну, заканчивай! – Яша махнул рукой. – Во-первых, из морга тело выносить не будем. Во-вторых, у меня, конечно, покойнички как живые в гробах лежат, но тут… У него ж, глаза открыты должны быть, мимика меняться. Не реально. Лучше живого найди, актера какого-нибудь…

- С выносом никаких проблем, - возразил Михаил Аркадьевич, несмотря на видимое упорство, он уловил в интонациях Яши колебание и любопытство. – Трибуну, зал, слушателей – это все мой редактор сделает, главное чтоб фото на белом фоне было. Думаю, это не сложно. Ну а вторая часть полностью на тебе, Яков. Ты же художник, в своем роде, вот и твори. Нужно-то всего – одна фотография с выступления и один крупный план, лицо, чтоб под ним биографию дать. Главное сейчас определиться, подходящий лот есть? 

Яша с Глебом переглянулись. На лицах санитаров заиграла одинаковая улыбка. Михаилу Аркадьевичу почудилось, что Глеб и Яша на самом деле один человек, который разделился на две части, чтобы снять внутренние противоречия и обрести вечно недостающую индивидууму гармонию. Мысль до того понравилась Михаилу Аркадьевичу, что он решил было думать ее и дальше, но его прервал веселый скрип Яшиного голоса.

- Как думаешь, Глеба, запустим Иваныча в большую политику?

Глеб только коротко хохотнул.

- Поднимайся, баба Миша, идем кандидатуру осматривать.

Михаил Аркадьевич с неожиданной легкостью поднялся со стула. Ему показалось, что он даже немножко пролетел над полом, едва касаясь его носочками ботинок. Подлетев к двери, Михаил Аркадьевич обернулся и с удивлением обнаружил, что санитары смотрят на него сверху вниз, а Яша к тому же мерзко хихикает.

- Вы, Михаил Аркадьевич, до самой мертвецкой на пузе ползти собираетесь?

Сначала он не понял слов Глеба, но потом вдруг осознал, что вовсе не парит по комнате, а постыдно корячится на кафельном полу. Покряхтев, попыхтев, Михаил Аркадьевич поднялся, ни Глеб, ни Яша не шелохнулись, чтоб помочь ему. Тут перед Михаилом Аркадьевичем возникла новая проблема: нужно было выйти в коридор. Дверь была прямо перед глазами, но чуть правее шов между кафельными плитками сильно раздвинулся, открыв черный проем. Шагнуть в него было страшновато, но так можно было срезать пару метров.

- Хорош тупить, шагай, - Яша слегка подтолкнул Михаила Аркадьевича к двери и проем моментально захлопнулся.

Шаги санитаров гулко отдавались в сжатом пространстве коридора. Неожиданно Михаил Аркадьевич заметил, что к ритму шагов вдруг подключились духовые инструменты, за ними вступили струнные, а главную тему заиграл орган. Михаил Аркадьевич не узнавал симфонии, но она странным образом гармонировала с ритмом его сердцебиения, что придавало музыке окончательную завершенность. Он слышал нечто идеальное, настолько соответствовавшее его вкусу, настроению и даже чему-то невысказанному, что становилось все сложнее сдержать восторг. Михаил Аркадьевич с ужасом осознал, что еще секунда и он захохочет. К счастью симфония оборвалась, когда Глеб открыл дверь мертвецкой. Михаил Аркадьевич шагнул через порог, оставив санитаров за спиной. Абсолютная, мертвая тишина  поглотила его, ватой заткнула уши. Посреди мертвецкой стояла белая ширма, за ней на просвет угадывались очертания стола и тела на нем. Над столом нависала большая операционная лампа. Михаил Аркадьевич медленно подходил к ширме, слыша, как скрипят его ботинки. Он подошел вплотную и отодвинул ширму, но за ней оказалась еще одна ширма, Михаил Аркадьевич отодвинул и ее, за ней висела тонкая, почти прозрачная занавеска, стоило протянуть руку и она отъехала в сторону, открыв доступ к совсем тонкой пелене, которая растворилась от первого же прикосновения. Михаил Аркадьевич встал сбоку от стола и некоторое время разглядывал накрытое белой простыней тело. На лбу снова выступила испарина, хотя в мертвецкой было прохладно. Двумя пальцами он ухватил краешек простыни и потянул на себя. Ему открылось простонародное землистое лицо, с немного обиженной гримасой и седой щетиной. Небольшой низкий лоб, мясистый нос, квадратные скулы, упрямо сжатые губы – все настолько соответствовало ожиданиям Михаила Аркадьевича, что первое время он не мог оторвать взгляда от покойника. Спустя пару минут, он облизнул пересохшие губы и тихо спросил:

- Кто такой?

- Иван Иваныч, - ответил Яша.

- В смысле? Неопознанный?  

- Нет. На самом деле так зовут.

- Он с документами поступил?

- Типа того. Говорю же, баба Миш, кандидатура прямо для тебя. Ни родных, ни близких, при этом честный человек. Жил себе одиноко, а потом взял и помер.

- Откуда знаете? – Михаил Аркадьевич все не отрывал взгляда от покойного.

- Он у нас лежал в неврологии. Успели познакомиться, - Глеб как будто не договаривал чего-то, но Михаилу Аркадьевичу не хотелось разгадывать тайные замыслы санитара.

- Ага, - продолжал Яша. – Ползал тут, ползал, мы с Глебой его вообще за рептилию считали, а он подличился, выписался, а через пару недель как мужик помер.

- В каком смысле? – Михаил Аркадьевич впервые взглянул на санитаров и удивился, насколько незначительными и мелкими они были в сравнении с трупом на столе.

Глеб подошел и откинул простыню до самого паха. Чуть ниже груди покойного отчетливо виднелись три черных отверстия в форме неправильных треугольников в обрамлении клякс зеленки.

- Зарезали его в подворотне.

- Кому же он нужен? – удивился Михаил Аркадьевич.

- Никому. Небось, нарколыга какой-нибудь запорол, из-за мелочи в карманах, - Яша тоже подошел к столу.

- Да вы что?! – Михаил Аркадьевич почувствовал как рушится его идеал. – Это ж криминальный труп. Наверняка дело открыто.

- Ага, открыто. Уже и следак приходил.

- Так, что ж вы меня морочите?

- А ему заключение пока никто не выписывал, - со значением сказал Глеб.

- Да какое ж тут заключение? Три ножевых! – одурачить Михаила Аркадьевича было не так просто, даже в таком состоянии.

- Эх, невнимательный ты, баба Миша. Вот сюда глянь, - Яша ткнул пальцем в кляксу зеленки.

- И что?

- А то, что его к нам доставили живого. Даже откачали вроде, в интенсивную перевели, а под утро у него внутреннее кровотечение открылось, ну и…

- Как мужик помер, - в голосе Глеба звучали редкие нотки уважения.

- Что с того-то? – Михаил Аркадьевич продолжал недоумевать.

- Не врубается, - грустно пробасил Глеб.

- С того то, что это ты здесь на моей кислоте кайфуешь, а следак сейчас за голову хватается, как ему глухаря на отдел не повесить.

Михаил Аркадьевич смутился от напоминания о нечаянной краже, к тому же никакого удовольствия он не испытывал, даже наоборот.

- Продолжай, - только и сказал он.

- Мы, за отдельную плату, нарисуем заключение, что умер Иван Иваныч от сердечной недостаточности, мол, пост операционный шок или сердечная недостаточность, вызванная анестезией, не важно. Тогда у следака на руках будет не убийство, а тяжкие телесные. Въехал теперь?

Михаил Аркадьевич кивнул:

- А поскольку заявления от потерпевшего нет, то и дела никакого нет.

- Гляжу, ум-то к вам вернулся, Михаил Аркадьевич, - Глеб довольно улыбался.

- Теперь, баба Миша, давай за бабки потрещим.

Михаил Аркадьевич протянул Яше синюю папку:

- Там два конверта. Как обычно, плюс за сложность и ответственность. Еще треть будет за заключение.

Яша взял папку и они с Глебом отошли в сторону. Раньше Михаил Аркадьевич никогда бы не позволил санитарам открывать папку, но сейчас ему стало страшно до безразличия ко всему. Ловкость, с которой они распылили в воздухе убийство, неожиданно потрясла Михаила Аркадьевича. Он повернулся к трупу и снова посмотрел в его лицо. Прежнего восторга уже не было. Зато страх разрастался все сильнее, он давил и одновременно очищался, переставал быть страхом по поводу, и грозил перерасти во вселенский ужас. Михаил Аркадьевич ухватился за край стола, чтобы не повалиться на пол. Он физически ощущал давление и это был уже не страх, а некая сила, которая лишь сейчас приняла форму страха и норовила прорвать сознание Михаила Аркадьевича. «Нет. Не только сейчас» - судорожно соображал Михаил Аркадьевич. – «Не сейчас она приняла форму страха. А всегда принимала!». Михаил Аркадьевич понял, что все, чего он когда-либо боялся было этой силой, которая сметала и деформировала его личность, вела на коротком поводке и заводила в мрачные тупики на короткие передышке, чтобы снова давить и плющить, заставлять пресмыкаться и вошкаться с санитарами и трупами. Но зачем? Для чего? Михаил Аркадьевич снова посмотрел на лежащее перед ним тело. Иван Иваныч был спокоен, бесстрашен и безупречен. А вот для чего! Михаил Аркадьевич понял, что самый великий из страхов, одновременно и самый ничтожный. А главное, сила давит не его одного, но и весь мир, и тем самым выдавливает в нем те тропы, по которым должен идти Михаил Аркадьевич. Идти гордо и спокойно, не гнушаясь и не отворачиваясь ни от чего, что приносит жизнь, только тогда он получит право вот также умиротворенно и безразлично лежать на каком-нибудь столе. Осознание это вдруг наполнило Михаила Аркадьевича беззаветным и всепоглощающим счастьем. Слезы сначала робко выступили на его глазах, а потом полились неудержимо и бурно. Михаил Аркадьевич повалился на тело Ивана Иваныча и, как безутешная вдова, орошал седую грудь горячими горючими слезами, в благодарность за подаренное счастье и понимание. Маленькая холодная мертвецкая стала для Михаила Аркадьевича дверью к самому себе.

Яша сунул в карман халата конверт.

- Бакшиш хороший. Ты считать не будешь?

- Сейчас, доснимаю, - Глеб держал перед лицом мобильный телефон, камера которого чутко ловила конвульсивные всхлипывания Михаила Аркадьевича. – Потом музычку какую-нибудь готическую наложим и на ютюб.

- Нормуль получится. Ладно, давай бабу Мишу уволокем, прокапаем и готовить все надо.

Спустя два дня в крематории при больничном морге состоялась скромная церемония. Иван Иваныч лежал на конвейере в простецком гробу, почти ящике, на груди его покоилась сложенная вчетверо газета. Рядом стояли Глеб и Яша, для придания церемонии чувственного оттенка прихватили с собой санитарку Любу. Она хорошо справлялась со своей задачей, всхлипывала и утирала покрасневший кончик носа платком.

- Чего ревешь-то? – Яша был в своем обычном насмешливом настроении. – Иваныч, можно сказать, только после смерти и пожил. И в политику влез и связь с криминалом, все успел.

- С каким еще криминалом? – чуть заикаясь от слез, спросила Люба.

- Ты статью не читала что ли?

Люба только помотала головой.

- Короче, опять киданул нас баба Миша. Ни про какую гражданскую активность там нет. А только, что криминалитет в политику через самовыдвижение лезет. Вот, мол, был кандидат, а за неделю до выборов множественные ножевые в ходе бандитской разборки.

- Да, ни таков человек, чтоб правду сказать, - Глеб казался строгим и солидным.

- Ничего, в следующий раз его на бабки прижмем.

- Все равно жалко, - всхлипнула Люба.

- Жалко только, что сам своих приключений не видит.

- Да, удивительно, какой громадный мир открывается человеку, стоит шагнуть за порог жизни.

- Ё мазай! Глеба, да ты философ! – Яша знал, что Глеб всегда старается напустить пафосу в присутствии Любы, но долго терпеть этого не мог. – Ладно, заканчиваем.

Яша нажал кнопку, открылась заслонка печи и Иван Иваныч отправился в свое последнее путешествие.  

 

       

Страницы дневника

Стр. 20-21 

Случилось следующее: шел я мимо мавзолея… Впрочем, это другой случай, потом расскажу. На самом деле вот что: шел я к метро обычным ранним утром, часов в 8, в начале девятого. И у самого спуска в подземный переход меня остановил неизвестный гражданин. Безо всяких видимых причин гражданин обозвал меня «тупорылым мудаком». Спускать этого дела я не стал, обратился к патрульному полицейскому, объяснил ситуацию, гражданина задержали. Впрочем, он и не пытался никуда скрыться, в виду сильной слабости в ногах. Решив испытать силу законодательства, я подал на гражданина в суд, с просьбой инкриминировать статью 148 УК РФ – оскорбление чувств верующих. Я на самом деле верю в собственный достаточно высокий интеллектуальный уровень. Хорошо, пускай средний, но в любом случае гораздо выше «тупорылого». Набор же моих душевных качеств, способностью выстраивать социальные и личные отношения, уважение к окружающим и, скажем так, общая чистоплотность моей жизнедеятельности не оставляет сомнений, что и «мудаком» я не являюсь. Таким образом, гражданин во всех аспектах оскорбил мою веру в себя самого. Поскольку же я являюсь убежденным атеистом (это была моя слабая линия в ходе разбирательства) другой веры я не испытываю. Итак, ст.148 налицо. 

Не вдаваясь в излишние подробности, скажу, что после пяти судебных заседаний гражданина признали виновным и приговорили к выплате штрафа и году условного заключения. Надо сказать, что штраф выплаченный в мою пользу едва покрыл судебные издержки, ибо будучи юридически не грамотным я пользовался услугами адвоката, причем сразу нанял хорошего. К тому же мне приходилось отпрашиваться с работы, а пропущенные дни мне зачли как прогулы, что не только имело материальные последствия, но и отразилось на моей репутации в глазах начальства. Плюс дополнительные транспортные расходы, сумма хоть и незначительная, но ее также нельзя не брать в расчет. 

Однако, на моей победе в суде дело не кончилось. Гражданин, хотя теперь правильнее сказать «осужденный», подал на меня встречный иск, требуя открыть дело по статье 128.1 – Клевета. Собрав все материалы уже пройденного дела, в том числе подсчет (приблизительный) моих убытков, потраченного времени и сил (тоже приблизительный), он сопоставил их с размером денежной компенсации, на основании чего планировал доказать в судебном порядке, что я действительно являюсь «мудаком». Таким образом, его высказывание, сделанное у подземного перехода – не более чем констатация факта. Я же, подав на него в суд и выиграв процесс, косвенным образом обозвал его лжецом, что не соответствует действительности, т.к., в своем высказывании он был правдив. 

Опять-таки, не буду вдаваться в излишние подробности, но суд признал его претензии правомочными.

Третий раз

Прасковья ждала ребенка. Уже в третий раз. А волновалась, как в первый. Всё ходила, ходила по комнате, сам не своя. То и дело на календарь глянет, туда, где клеточка с красным крестиком. Завтра уж срок, если рассчитала правильно. Конечно, можно и подождать еще день-два, да только чтоб не больше, и так истомилась вся. И из дома не выйдешь, и в избе, как в клетке. Половицы скрипят и ни о чем думать нельзя, только томление, томление. Скорей бы уж, только б скорей… По голеням, неприкрытым полами халата, сквозняк садит. Ей бы угля в котел подкинуть, растопить пожарче, да как нагнуться? Сил нет. А и подбрасывай не подбрасывай, все одно – стены, что решето, отовсюду сквозит.

Всю зиму Прасковья в шапке ходит, только у висков сальные пряди свисают. Волосы серые, да и седины много, а ведь не старая. Распустилась, совсем распустилась. Решила присесть на кровать, ноги отекли, мочи нет шататься из угла в угол. Скрипнул сетчатый матрац, и провис почти до пола. Тяжела стала. И только села, в боку как кольнет! Ой, что же это? Прилечь надо. Прасковья завалилась набок, головой на подушку, тяжело задышала носом, губы-то совсем спеклись, не разлепишь. Ноги бы еще вытянуть, да потом встанешь ли? А тут в окно – тук-тук! Прасковья за спинку кровати ухватилась, подняла себя, села, вперед подалась, смотрит – в окне платок черный. Соседка. На цыпочки встала, в избу заглядывает, аж нос по стеклу плющит. «Не надо ль чего?» - соседка кричит. Прасковья только рукой на нее махнула, соседку и сдуло. Тоже заботливая нашлась! Одна у нее тревога – как бы первой новость разнести. И так Прасковья по рынку пройти не может, только в рядах покажется, тут же за спиной несется: «Вона, вона!», «Эта что ли?», «Не уж опять?», «Да, в третий раз!», «Видать, судьба такая». И смеются. На глазах Прасковьи вдруг выступили слезы. Себя она не жалела, чего жалеть-то? Просто всякий раз как срок подходит, дуреет. И по улице идет точно блаженная, по сторонам не глядит, ворон считает. Вчера вон, чуть под грузовик не угодила. Шофер-то по тормозам, да из окна выставился, обматирил конечно, а ей какая забота? Ей до других сейчас дела нету. Одно на уме – лишь бы здоровый! Других тревог и быть не может. Прасковья слезы сморгнула, встать хотела, да передумала, так и сидела, на облупившиеся половицы смотрела, да на колоши старые. Вдруг сердце что-то затянуло. Ой, затянуло, ой, мочи нет! Видать – уже! Ой, что-то рано, никак обсчиталась? И точно, дверь в сенях хлопнула, сапоги загрохотали. - Мать! Ну где зашхерилась? – хрипло донеслось, и тут же, как пес, выскочил на середину комнаты. Улыбка резко врезалась в серые картонные щеки. Прасковья залилась слезами. - Не плачь, мамаша, что сын – вор, пустить плачет у кого – козел! «Дождалась» - счастливо прошептала Прасковья.

Вопросы истории №1/215 3014

Согласно последним исследованиям в области археологии, истории и антропологии мы можем заключить, что бытовавшее доселе мнение о духовном упадке в  культуре, искусстве и философии конца ХХ начала XXI вв. является не более чем гнусным наговором на наших древних предков. В лучшем случае, они могу быть названы неверно понятыми и истолкованными данными. Предположения о повсеместной апатии, политической индифферентности, моральной и духовной деградации общества явились в следствии изначально неверного посыла.  Недавно извлеченные из под слоя вулканического пепла находки ясно дают понять насколько высока была культура и социальная организация людей, населявших области близлежащие от древней столицы нашей родины. Кстати, в этом вопросе также окончательно поставлена точка - город Москва действительно существовал. Сегодня только далекие от науки люди могут придерживаться мнения о его чисто мифическом происхождении.

Хотя научные изыскания все еще продолжаются, мы уже имеем достаточно богатый материал, чтобы приоткрыть завесу тайны над бытом и обычаями древних москвитян. Данное исследование не претендует на то, чтобы провести эту работу в полном объеме, однако мы хотели бы заострить внимание на одном немаловажном аспекте древнего бытия, который дает право назвать конец XX начало XXI вв. золотым веком культуры.

Речь пойдет об одном философском течении, крайне популярном для обозначенного выше периода. Данные об этом течении получены на базе материалов поднятых из области названной исследователями как "ОТРАДНОЕ XXVIIIA СВАО". Хотя есть основания предполагать, что оно выходило далеко за пределы исследуемого региона и (да простится нам столь смелое заявление) достигало масштабов всей страны. Впрочем, точные границы древнего государства Россия до сих пор не установлены. Мы же сосредоточимся на том, что нам известно.

К сожалению, на данном этапе не удалось установить точного названия философского течения, о котором пойдет речь. Поэтому будем использовать термин принятый в современном научном сообществе - "Гносеологический Опыт Персонализации", по мере надобности сокращая его до аббревиатуры. Прежде чем непосредственно перейти к рассмотрению сути этого направления в философии, нам придется обратиться к его корням. Для этого мы заглянем в еще более глубокую древность и перенесемся на 2500 тысячи лет назад от того момента, когда наукой зафиксировано широкое распространение "Г.О.П.". Мы понимаем, что взгляд в такие бездны времени может вызвать у современного читателя головокружение, если не сказать - недоверие. Однако, современные методики водородного анализа позволяют составить достаточно четкое представление даже о таком отдаленном историческом периоде как Супер Древняя Греция, а именно там и находятся истоки недавно открытого московского "Г.О.П.". В данном исследовании нет места для пространного анализа всего многообразия философских школ Супер Древней Греции, мы остановимся только на одной из них, непосредственно касающейся предмета нашего исследования, а именно Киниках (κῠνικοί). Как нам хорошо известно, основной задачей этой школы было обращение человека к самому себе, отречение от всего лишнего и наносного. Следование этой идее толкало адептов школы на странные поступки, например, поиски "человека" среди бела дня с дополнительным источником освещения. Делалось это большей частью для того, чтобы показать насколько люди заблудились в ложных сущностях и условностях политийного бытия. Так вот, очевидно, что эта традиция бережно сберегалась и передавалась из поколения в поколение, пока спустя 2500 лет не обрела свой расцвет в областях граничащих с Москвой. За истекшие века традиция очистилась и, можно сказать, дистиллировалась в совершенный метод, который мы сегодня называем "Г.О.П.". Сущность метода была проста и лишена искусственности, как и предписывает коренной источник (Кинизм), и заключалась в том, что группа адептов "Г.О.П." подходила к случайно выбранному прохожему и задавала ему единственный вопрос - "Ты кто такой?". Увы, современный фарсированный русский не передает в полном объеме экспрессии этого выражения, но мы можем констатировать факт, что в те древние времена заданный с определенной интонацией и сопровождаемый верной жестикуляцией вопрос приобретал почти магическую силу, мог даже обезволить человека. Тем не менее, вопрошаемый должен был дать удовлетворительный ответ в кратчайшие сроки. Само собой многих и в наше время (а лучше сказать, особенно в наше время) такой вопрос мог бы поставить в тупик. К тому же, последователи "Г.О.П." более всего ценили емкость и прямоту ответа. По результатам  услышанного, вопрошаемый мог быть либо награжден, либо порицаем. Наивысшей похвалой среди "Г.О.П."-адептов считалось наименование "Чоткий", символизирующей предельную концентрацию внутреннего мира человека, твердость его жизненных идеалов, в противовес обычной расхлябанности и неопределенности свойственной человеческой индивидуальности. Несложно представить, насколько мог обрадоваться человек, которому вот так, нежданно-негаданно предоставлялась возможность ответить самому себе (вне всяких сомнений, что это и было основной задачей опыта) на, быть может, главный вопрос вселенной!
Нам сегодня кажется неправдоподобной и даже дикой ситуация, когда один незнакомый человек требовательно обращается к другому посреди улицы. Что ж, остается лишь горестно вздохнуть о тех чудесных временах, когда между людьми не существовало социального и психологического барьера, а философия поджидала мегаполитян буквально за каждым углом. Напомним, что на данный момент мы обладаем лишь крупицами информации, но даже по ним можно представить до каких вершин духа возносились наши предки в тот безвозвратно ушедший золотой век.