Слива

Выйдя во двор, нащепить лучины, Чесноков увидел сливу. И не то было странно, что февраль на дворе, а то, что слив в его саду отродясь не росло. Сначала подумал – примстилось. Утро-то пепельно-серое, с дымкой, мороз как будто и не сильный, а за голую шею пощипывает, влага в глазах стынет, холодок под ватник щупальца просовывает. Стужа и пустошь на улице, как в космосе. Чесноков дернул за уголки воротника, поднял до затылка широкий, темно-зеленый ломоть искусственного меха, взялся за топор. Ставит на чурбак обрезок доски, хрясь его вдоль, а сам левый глаз выворачивает, косит туда где слива. Нет, не показалось. Висит. Крупная, налитая, спелая, будто ей сейчас самый сезон. Сосновая лучина звонко откалывается, словно со щипком по струне, топор на морозце цокает точеной кромкой, а Чесноков все внимание вбок выворачивает. Понятно, по пальцам и угодил. Не сильно, в упреждение, чтобы вперед не отвлекался. Все же, рукавицу скинул, посмотрел – ерунда, на двух пальцах кожу пошоркал до жгучей розоватости. Однако насторожился. Спиной встал к древесным посадкам, чтобы соблазна голову повернуть не возникало. Тюкает по дощечкам, а все одно – слива из ума не йдет. Откуда ей взяться? Сам не сажал, соседи саженцем не дарили. Могла, конечно, дичком прорости. Кинул кто-то косточку через забор – вот тебе и слива. Или корешок какой дремал себе под землей, а потом в силу вошел, выстрелил в небо деревцем. У природы чудес много. Росло деревце тихонько, а Чесноков его средь летней зелени да осенней ряби и не заметил.  Ведь, яблонь кругом сколько! Смородины, черноплодки, калины, крыжовника! Мудрено ли заплутать средь этого пестрого плодоношения? То-то и оно, что каждое деревце, каждый куст Чесноков по осени аккуратно обобрал. Что в настойку ушло, что в сушку, что в заморозку… Вот только ни одной сливы ему не попадалось, ни на ветке, ни падалицей. Садовое свое хозяйство он хорошо знал. Ни ягодки мимо не пропускал. А тут – на тебе!  Висит! И главное дело – вид такой имеет, будто только что поспела. Случается, забудешь яблочко снять, оно и висит всю зиму на черенке. Так ведь, оно усохнет все, скукожится в мятый коричневый комочек. А эта румяная, хоть на выставку. Чесноков с силой воткнул топор в пень, промерзлая древесина едва впустила в себя острый уголок точеного металла. Повернулся к сливе, уж качнулся вперед, подойти разглядеть, да ноги сами не пошли. Оторопь его взяла, словно аркан поперек тулова затянули. Валенки-аляски к земле приросли. Стоит и сам не знает, почему двинуться не может? Кислота в кишках и желудок – словно тряпку выжимают. Глядит Чесноков на сливу и все пытается убедить себя – наваждение, морок, нет никакой сливы. Всё от хмурости утра, воздух-то точно меловые разводы на грифельной доске, и кривые, узловатые стволы деревьев по этой мути как углем прорисованы, одно только яркое пятно – слива, висит крупной фиолетовой каплей. И тревога в ней. Так и подмывает наутек броситься. Потому что так не бывает, чтобы слива в феврале! Тут тайна. Намек. И жуть. Точно в похмельном бреду. Только какое похмелье, если уж четвертый месяц трезвости? Чесноков и вообще не любитель, даже и по праздникам не употреблял. Тридцать первого декабря аккуратно в одиннадцать часов спать ложился и дрых, не беспокоясь салютами. Единственное, на святой Гай Фоксов день позволил себе пол литра. Так ведь то в ноябре! Вот и получается, и объяснить нельзя, и не видеть нельзя.

 Однако Чесноков панику в кулак забрал. Представил в воображении себя, как бежит, высоко подбрасывая ноги, руками машет для равновесия и воет почему-то. Тьфу ты! Ему не стать эдакой мармозеткой скакать. Он и в юные-то годы был излишне приземист и кряжист для такой эфирной фамилии. А теперь и вовсе – взрослый мужик, почти пожилой и на тебе, беготню разводить. 
Нагнулся, собрал щепу на локтевой сгиб и пошел к дому, широко расставляя ноги по узкой обледенелой тропинке. И вот идет, покачиваясь, а как-то не так идется. Льдинки под ногами иначе хрустят. Всё слива, проклятая. Взялась ниоткуда, висит ни зачем. Румянится в самый глухой час природного омертвения. Одна живая среди всего. Баламутит натуральный ход вещей. И Чеснокова взбаламутила. Кисло на душе и все кругом измельчало, будто он вдруг бинокль перевернул, через который на мир глядеть привык.
Ссыпал лучины у самой печки на оцинкованный квадрат железа, руку к стопке газет протянул и замер. Уставился на листок – глашатай железных дверей и бань «под ключ». Букв много, картинки цветные, а всё – пустота. Ни капли смысла, ни крупицы пользы. С новым, небывалым ранее остервенением изорвал, измял Чесноков газетину, сунул в жерло печи, лучин накидал и запалил, будто торопясь извести огнем бездельный печатный орган. Пламя вспыхнуло с веселой злобой. Чесноков прикрыл дверцу. Сидел на низкой табуреточке, слушал искристые плевки и нарастающий огневой гул. Смотрел на игру красных бликов, пролезших в поддувало. Вот - лучший час, во весь грядущий день. Потемки, холодок и треск огня. Да, только не сегодня. Куда бы Чесноков ни глянул, все сливу вспоминал. Хотел даже встать, посмотреть еще разок, там ли она, висит ли? Да, надобности не обнаружил. Чего вставать, когда она и так перед глазами, в самой середке ума и ни куда не девается. Осторожными щипками Чесноков повернул уже горячую ручку на печной дверце, другой рукой взял тяжелое березовое полено, придавил юный сосновый костерок. Пламя словно бы сглотнуло, приняв слишком большой кусок, но не подавилось. Осторожно, со всех сторон сразу принялось облизывать березовый оковалок острыми язычками. Чесноков дверцу закрывать не стал, смотрел, как прожорливый огонь с толком да расстановкой пережевывает тяжелую пищу. Берестяные завитки на округлой стороне полена с шипением скручивались в тугие черные кулачки и вспыхивали, исходя тонкими струями черного дыма. Тяга в печи хорошая, так что и аппетит у огня не пропадает. Как и всякий, любил Чесноков дикое зрелище огня, локализованного во славу очага и уюта. Тут и кружка алюминиевая с черным крепким чаем. Сиди, прихлёбывай. Эдак хоть каждый день живи. Вот только слива… Пойти, да сорвать, чтоб не маячила! Нет. Чесноков даже и попытки не сделал. Снова жутко стало. Будто она забором обнесена, перемахнешь его и… всё. Теперь от нее никуда не денешься. Но, к чему она?! И вдруг, Чесноков понял, к чему. Бывает так, идешь себе по улице и тут – доннннн, колокол где-то вдали ударит. И сразу поймешь, что о тебе звонит. Ну, что ж, кому колокол, а кому – слива. Не зря в это утро мир в его саду раскололся, и в узкой щели показалось небывалое, живое среди мертвого. Это просвет, и Чеснокова в него утянет, да уже потихоньку втаскивает. От мысли этой он оцепенел поначалу. Спина неприятно взмокла. Страшно, что и говорить. До слез страшно и обидно. И первые мыслишки беспокойно заметались, нельзя ли как-то отвертеться? Однако и тут Чесноков сумел удержать себя в руках. Привык человек к спокойному, одинокому раздумью. Да, жаль себя. А потом подумалось: что он такое, Чесноков? Да, ничто – поджигатель пуха. И чего жалеть? 
Полено в топке обгорело до сердцевины, покрылось маленькими черными прямоугольниками с красными прожилками. Призывное их мерцание заставило Чеснокова оторваться от табуретки. Он встал на четвереньки и сунул голову в узкий проем топки. В первую секунду лицо обожгло жаром так, что пришлось зажмуриться. Но это лишь сначала. Очень скоро жар стал привычен и даже приятен. Чесноков подался еще вперед. Боялся, что плечи застрянут, но напрасно. Тело его стало гибким и податливым. Он даже не почувствовал касания стальной рамки. Плечи сложились назад, точно крылья. Чесноков еще раз огляделся, посмотрел на решетку, с которой пепел мерным снегопадом оседал в поддувало, стенки из чуть закопченного шамотного кирпича. А всё-таки добрую печку сложил. Вот её-то жаль оставлять… Однако долго любоваться внутренним убранством печи он не стал, горячий воздух толкал его вперед и вверх. Чесноков поддался течению и полетел в трубу. Несколько мгновений тьмы и свежий воздух. Он воспарил над коньком крыши. Не удержался, облетел кругом участок, никогда раньше не виденный им с такой высокой точки, подивился - насколько упорядоченная была его земная жизнь, которую сам он привык считать кургузой и не слишком опрятной. Подивился и тут же забыл, потому что нечто влекло его все выше, а взгляд простирался все шире и шире, вместе с тем теряя фокус, пока вся земная поверхность не превратилась в размытое черное с белым пятно, которое продолжало расширяться до тех пор, пока не сомкнулось в абсолютную тьму.

Близнецы

Боря тупо смотрел на пожарище. Черная яма с обгоревшими ошметками бревен и обугленными осколками кирпича, кое-где еще спаянного серыми прожилками раствора. Вот

такая могила его брата-близнеца. Другой и не будет, да и не надо, хоронить-то нечего.

- Газовый баллон рвануло, - пояснил мужичок, прибредший с соседнего участка.

Боря ничего не сказал в ответ.

- Говорил я ему – не дури, вызови специалистов. С газом шутки плохие, - продолжал мужичок. – Особенно в бане. А он – ни в какую. Упрямый. Сам-сам! Вот тебе и… А вы с Глебом близнецы значит? Так-то и не шибко похожи.

- Вам паспорт показать? – Борю начала раздражать навязчивая разговорчивость мужичка.

- Что я, участковый что ли? – нахмурился тот. – На кой мне паспорт? Просто говорю…

Боре стало немного стыдно, ни с того ни с сего окрысился на человека. Тем более, он был совершенно прав. Они с Глебом родились однояйцовыми – не отличишь, как две монеты одного достоинства. Но со временем во внешности у них стали появляться разительные отличия. И дело тут не в причудливой игре матушки-природы, просто Глебу часто и сильно били морду. Не потому что он был каким-то зачуханным и не умел постоять за себя, скорее наоборот. Глеб всегда лез на рожон, как угорелый. Ни кому не спускал косого взгляда, тем более, нелицеприятного слова. Только вот, сил одолеть обидчика или обидчиков хватало не всегда. К тому же, Глеб и сам нередко выступал в роли обидчика, за что, бывало, нес суровую кару. Случались и чисто бытовые травмы – стройки, подвалы, канализационные шахты и катание «зацепом» на всех видах общественного транспорта были для Глеба единственным развлечением.  

- Хороший он мужик был, брат твой, - миролюбиво сказал мужичок. – На земле крепко стоял. Хозяйство вел. Только вот с баней этой перемудрил…

Боря снова с интересом посмотрел на него. Что это шутка что ли? Или форма вежливости – о покойниках или хорошо или никак?

Первый раз Глеб пропал из дому лет в девятнадцать. Ненадолго, дня на три. Родители бегали по ментам и моргам, места себе не находили. Борю оставляли дежурить на телефоне. И вот он зазвонил. Глеб отыскался в окружной больнице, доставили его туда на скорой, почти при смерти, без документов. Собачники ходили выгуливать своих животных на пустырь и там обнаружили парня с пробитой башкой. Два дня Глеб лежал без сознания, потом очнулся, назвал врачу номер телефона…

Травма была очень серьезная, как потом рассказал Глеб, бейсбольной битой отоварили. От удара у него разошлись черепные пластины, а обратно срослись как-то неправильно, отчего черты лица съехали и растянулись. С тех пор, Глеба и Борю уже ни кто не путал. Эта разница во внешности напрямую отражала и разницу в характерах двух братьев. Боря – тихий и интеллигентный юноша, в жизни ни разу не подрался. Да и зачем ему, при таком-то брате? У Глеба же, после этого случая окончательно пополз шифер. Чуть оклемавшись, он стал снова пропадать из дома. Приходил только ночевать. Утром мазал йодом сбитые костяшки, перематывал руки бинтом и уходил. Дома даже не ел никогда, а выпивать стал крепко и часто. Удержать Глеба не могли ни какие уговоры, слезы или угрозы, к тому же, он очень скоро окончательно съехал из родительского дома. Чем и как он жил оставалось неизвестным. Все же изредка Глеб появлялся. При каждом новом появлении он все больше обрастал бичевской коростой, тяжелее и неохотнее ворочал языком, сообщая какие-то незначительные новости, а на вопросы о самом себе только махал рукой. Любые попытки участия в своей судьбе Глеб резко отсекал. Лишь однажды он попросил Борю о помощи. К тому времени Боря тоже съехал от родителей, женился, растил дочь. Пластался на какой-то офисной работенке, толком и сам не понимая, что именно делает. Девочке исполнилось три. Единственную комнату съемной однушки перегородили легкой стенкой, устроив там детскую. Глеб появился неожиданно. Встретил Борю вечером у подъезда, когда он возвращался с работы, попросился переночевать. Боря согласился, даже обрадовался. Жена поворчала, но все-таки постелила непутевому родственничку на полу в «детской». Правда пустила туда не раньше, чем Глеб прошел санитарную обработку в ванной. Ко всеобщему удивлению (и удовольствию Бори) девочка совсем не боялась странного, неказистого «дядю», с бугристым черепом и перекошенным опитым лицом, даже протягивала ему игрушки и норовила влезть на колени.

Брат пробыл у Бори почти неделю. Вставал рано, уходил куда-то, возвращался днем, не пил, даже курить выходил редко. Боре удалось кое-что вытянуть из Глеба о его житье-бытье. Оказалось Глеб в последние два года гастролировал с панк-группой «Обмолот зяби», в которой был фронтмэном. Боря знал, о его участии в этом коллективе, но серьезно никогда не относился, слишком уж сильно они косили под «Сектор газа», а подражателям давно утратившей популярность группы, вряд ли светил большой успех. И все же, какие-то гастроли организовать получилось. Даже деньги, по словам Глеба, бывали не плохие. Однако в последнем туре случилась неприятность. По выражению Глеба «подкачала ритм-секция». Группа буйно отмечала очередной концерт и по результатам вечеринки, ударник группы был арестован за изнасилование, менты, вломившиеся в гостиничный номер, учинили обыск и нашли у басиста в кофре шар героина. Чтобы как-то закрыть вопрос пришлось не только отдать всю выручку, но и спешно продать концертное оборудование. И то денег хватило только на то, чтобы Глеб, гитарист и продюсер, он же - водитель группы, не пошли соучастниками. Так что «Обмолот зяби» распался окончательно и бесповоротно. Боря хоть и выразил сочувствие, но в душе порадовался такому исходу. Подумал, может, Глеб после этого краха как-то одумается, приехал же, гостит и ведет себя прилично. Но жизнь оказалась жестче. На шестой день пребывания у брата, Глеб решил прогуляться вечерком. Пока он отсутствовал, Борина жена  проявила вольность - взяла одежду Глеба в стирку. Девушка она была домовитая, сам факт присутствия в доме затасканных джинсов приводил ее в состояние невроза. Она и без того заставляла Глеба носить Борины вещи, а собственное шмотье уложить в пакет и не доставать на свет божий. Однако натура взяла свое и девушка, кривясь от отвращения, распутала пакет и вытянула из него грязные портки. Аккуратно вывернув карманы, она наткнулась на ветхую, сложенную вчетверо бумажку – больничный бланк клинического анализа крови. Оказалось Глеб болен гепатитом. Жена закатила истерику. Боря пытался ее успокоить, но и сам пришел в бешенство. Он мог все понять, знал скрытную натуру брата, его непутевость и опасные пристрастия, но как Глеб, зная о своем диагнозе, мог спокойно дрыхнуть в одной комнате с его дочерью, трогать ее игрушки, качать на коленке и делать «козу» - это было выше его понимания.

Первый и, как оказалось, последний раз в жизни Боря орал на брата. Все что он привык прощать Глебу, с чем мирился и даже уважал, как жизненный выбор, моментально поменяло окрас. Боря выпаливал тираду за тирадой, распаляясь все больше и больше, а Глеб молчал. Особенно виноватым он не выглядел, но и в ответ не скандалил. Молча собрался и ушел. Больше Боря его не видел.

Потом уже спустя время, одумался и понял, что наговорил Глебу много лишних, несправедливых слов. Брата оно все-таки любил и знал, что у Глеба ближе него никого нет. Да и отчасти, Боря завидовал Глебу. Его вольной жизни, а главное той решительности в характере, которой он был лишен. Именно ее Боре не хватало, чтобы продвинуться по службе или бросить все и начать свое дело. Он откровенно боялся потерять то малое, что у него было, и этот страх не позволял ему расти. А Глеб… Словом, потомившись и поборовшись с собой на тему «но всё-таки я же был прав», Боря окончательно решил отыскать брата и помириться. Уже собрался звонить ментам, чтобы объявить о пропаже, но менты сами позвонили.

Все случилось в плацкартном вагоне. Глеб ехал неизвестно куда и неизвестно откуда, билета у него не было, просто договорился с проводницей, чтобы пустили за пару мятых стольников. В вагоне он познакомился с каким-то колдырём, ну и по традиции стали обмывать знакомство. Как написали в протоколе «между собутыльниками начался конфликт». Глеб сцепился с колдырём и в ходе неуклюжей, пьяной возни изловчился ткнуть оппонента ножом. Целился, видимо, в живот, но толи рука подвела, то ли колдырь отвел удар, в общем, попал чуть ниже и проткнул тому мошонку. Увидев нож и корчащегося на лежанке человека, проводница побежала за дежурным нарядом полиции. Но полицейские прискакали слишком поздно. Колдырь лежал на своем месте, почти без чувств. Как выяснилось, по большей части от водки, чем от раны, а Глеба в купе не было. Пока колдыря приводили в чувство и с омерзением осматривали рану, полицейские обыскали поезд. Ни следа Глеба. Колдырь тем временем очнулся и сообщил, что его новый друг вылез в окно, должно быть, испугавшись неминуемого ареста. Форточка в купе, действительно, была опущена. Но мог ли в нее пролезть человек? Выходило, что мог.  Единственное, что осталось от Глеба – куртка, с паспортом во внутреннем кармане. Что стало с владельцем куртки и паспорта так и осталось неизвестным. В то, что Глеб мог удержаться снаружи движущегося поезда и соскочить на ближайшей станции, не верил никто. Скорее всего, шмякнулся на насыпь и разбился о крупный железнодорожный щебень. Впрочем, менты не верили и в то, что Глеб сам вылез в окно. Пытали колдыря, требуя сознаться в том, что это он выпихнул попутчика в окошко, но тот не кололся. Когда об этом сообщили Боре, он лишь пожал плечами. Он-то знал, что подобная выходка как раз в стиле его брата. К тому же, тела так и не нашли. Колдыря отпустили за «отсутствием состава преступления», но штраф на пятьсот рулей за дебош выписали. Боря договорился с ментами, чтобы те организовали поисковый отряд, прочесали отрезок пути и окрестности, где мог лежать Глеб. Только все безрезультатно. Глеб пропал навсегда. Боря попытался было собрать группу поиска, но его отговорили. Бесполезно, мол. Так что теперь у него на душе было неспокойно. Чувство вины, подтачивало, глиняные ноги колосса уверенности в собственной правоте. Началось это со звонка нотариуса, озвучившего «волю усопшего». Боря все думал – какой дом, какой участок? Уверен был, что какая-то ошибка. Что мог завещать ему пропавший без вести Глеб?

И вот, какой-то совершенно незнакомый человек говорит Боре, что его брат – непутевый алкан, «перекати-поле», почти бомж, был крепким хозяйственником? В уме даже мелькнула мысль – а может и правда ошибка? И вовсе не Глеб погиб от злосчастного взрыва? Боре не только не верилось, что его брат мог вести хозяйство и сидеть на земле, он вообще не понимал, откуда эта земля взялась? Пускай участок и не очень большой – соток пятнадцать, и находится в глуши Владимирской области, но ведь и он чего-то стоил. А дом? Хоть от него и остался один только горелый остов, однако был он не маленький и точно не фанерный. А баня эта проклятая, с газовым котлом? Все это стоило денег и Боря понимал, что из окна поезда Глеб выпал не миллионером. Поэтому и гуляли в душе эти сомнения. С другой стороны, какие могут быть сомнения, если на него, на Борю написано завещание? Причем составлено очень аккуратно и хранилось в адвокатской конторе, как будто Глеб знал, что может случиться пожар или еще что-нибудь в этом роде.

- Давно вы брата не видели? – спросил мужичок.

- Пять лет.

- Ага, - мужичок как будто что-то соображал.

- А вы давно его знали? В смысле здесь он когда появился?

- Года четыре назад приехал. Строился потихоньку. Так-то мы с ним хорошо ладили, когда я ему помогу, когда он мне. Вот летом этим крышу перекрывали, - мужичок кивнул на торчавшую из-за яблони черную крышу, блестевшую намытым дождями рубероидом. – У нас деревня-то большая, и я всех знаю, помощников найти не сложно. Только мне с Глебом нравилось работать. Молчаливый, всегда прислушается, но все равно потом по-своему сделает. Вы-то это знаете…

Ничего подобного Боря не знал. Даже несмотря на всю свою жесткость и упрямство Глеба считали слабохарактерным, ведомым. По крайней мере, так говорили родители, мол, стоит только кому-то Глеба поманить, он уже и бежит со всех ног, не думая хорошо это для него кончится или плохо. Ведь вся его решительность была крайне однобока и касалась в основном воли к саморазрушению. Казалось, к созиданию он был не способен.

- А чем он занимался? – спросил Боря.

- Чем занимался? – задумался мужичок. – Я и не расспрашивал никогда. Последнее время, на участке, да в лесу… Про себя он не рассказывал особо, а я и не лез в душу. Зачем? Так только раз он обмолвился, что в Якутии год проработал… Ну и про тебя… про вас тоись, вспоминал. Вроде ссора у вас какая-то… Будто виноватый он? Но теперь-то уж какая разница?

Боря кивнул. Разницы, действительно, не было.

- Вы, извиняюсь, сегодня назад-то поедете?

- Да. Мне еще в город заехать нужно, бумаги какие-то подписать у нотариуса.

- Сегодня уж не успеете. А переночевать у меня можно. Мы все-таки с Глебом не чужие были.

- Спасибо, конечно, только…

- Никаких только! – махнул руками мужичок. – Идем, чайку поставим. Может, Глеба помянем. Мы с ним, бывало, до утра засиживались…

- Пил он? – спросил Боря.

- Бывало. Но не шибко, на утро болел очень. Прямо желтый ходил – жуть! Так что не увлекался. Ну, идем? Стоять-то тут тоже радости мало.

Боря пошел за мужичком, но остановился под яблоней, росшей между домом и баней. Дерево, видать, было большое и плодовитое. Кругом валялось много обгоревших и растоптанных яблок. Но не они привлекли внимание Бори. У черного ствола лежала тряпица, сгорела она почти полностью, и все-таки узнать можно было: замызганные кружева и характерный покрой не оставляли сомнений – женские трусы.

- А Глеб один жил? – спросил он мужичка.

- Так-то один, - ответил мужичок, проследив на что смотрит Боря. – Вообще баб у него много было. Любил он это дело, ух! Что иным водка, то Глебу это самое… Но ни к кому не привязывался. Всегда разных таскал, и всегда из города, с нашими не связывался. Оно и правильно, у нас ведь по старинке…

- Аааа, - Боря хотел задать вопрос, но не успел.

- Нет-нет, - опередил его мужичок. – В тот вечер он один был. Это так, по рассеянности, должно, кто-то оставил.

Дом у мужичка с виду был самый обычный пятистенок. За сенями большая светлая кухня с печкой, налево комната. Мужичок стянул ватник и повесил на гвоздь у двери. Боря впервые разглядел его хорошенько. Странно, но сняв верхнюю одежду мужичок, как будто из скорлупы вылупился, оказался довольно статным и плотным мужчиной. Боря тоже стянул с себя куртку и повесил на соседний гвоздь.

- Простите, забыл спросить как вас зовут? – опомнился Боря.

- Степаном, - ответил тот, наливая чай.

- Вы можете рассказать мне о брате?

- Садись, - Степан указал на стул. – И выканье это давай бросим.

Боря кивнул.

- Что ж тебе рассказать? Работал, сажал, строил… Ладно у него выходило, хоть и не по-нашему.

- Как это?

- Да, говорю же. Все на свой лад хотел делать. Вот, скажем, грядки у него – никогда не полол. У нас ведь как? Посадил и в две недели раз к верху задом над этим делом проторчал. Это по самому малому счету. А Глеб наоборот: только взойдет, так он вокруг ростков опилок насыплет, травы скошенной накидает. И ничего, растет всё. Только другие этого не понимали. Думали изголяется по чем зря. Как-то у него это называлось… Забыл.

Боря просто не верил ушам. Глеб – садовод?!

- Или вот – баня, - продолжал Степан, уже прихлёбывая чаек. – Мы с ним по этому делу вроде даже конкуренты были. Каждый свою идею отстаивал. Так-то у нас в деревне по этому делу хоть выставку устраивай. Всё есть. Вот, на соседней улице бабка живет. У нее банькая над прудом, по-черному топится. Еще при советской Аравии строенная. И вместо котла колокол. После революции церковь взорвали, а родня той бабки колокол и притырила, да приспособила так хитро. У других наоборот – современные печки, стальные. И тоже, все разные. У кого на дровах, у кого электрические. Я этим делом интересуюсь, потому знаю.

- А у тебя? – Боря спросил из вежливости, слушать про печки не хотелось, хотелось узнать побольше о брате.   

Степан хитро прищурился.

- Сам увидишь. У меня уж и затоплено. Так что попаримся и горе-печаль из тебя выгоним.

- Да, я как-то…, - поморщился Боря. – И тебя обременять не хочется.

- Какой там, - махнул рукой Степан. – Я ведь еще до твоего приезда затопил. Все равно париться собирался. А ты что тут один сидеть будешь? Так что допивай чаек и пойдем уже.

Войдя в узкий и тесный предбанник, Боря сразу ощутил теплый древесный дух. В стене напротив двери было прорезано небольшое окошко, под ним стоял столик, за которым как раз могли разместится двое. Перед столиком была небольшая поленница, рядом с ней дверца топки. Такой системы Боря еще не видел, чтобы топить прямо из предбанника, но он и не был специалистом и даже особенным любителем бани. Степан глянул в парную.

- Посидим чуток, - сказал он. - Сейчас подоспеет.

- Вот ты мне про брата рассказываешь, - вздохнул Боря. – И как будто про другого человека. Я его совсем другим знал. И даже представить не могу…

- Жизнь штука переменчивая, - изрек Степан. – Вишь, какое дело, выходит из одних перемен и состоит. Основа-то у нее одна, а на поверхности все разное, играет, переменяется. А мы только эту поверхность и видим, и с основой путаем.        

Боря сходу не въехал в хитросплетения Степановой мысли, но и разъяснить не попросил.

- Брат твой хорошо это понял, - после паузы продолжил Степан. – Кто меняться не может, тот и не живет считай.

Странно было слышать такие слова от деревенского жителя.

- Только вот, перестарался он, - неторопливо продолжал Степан. – Сам принцип перемены исказил.

- Как это?

- Он хотел все старое забыть, уничтожить. Как говорится, чтоб с чистого листа… А ить так тоже не бывает. Прошлое в землю не закопаешь, все равно повылазит. Ты говоришь другой он был? Непутевый?

Боря кивнул.

- Вот! – Степан поднял указательный палец. – Про непутевость свою забыл, она ему отомстила. Как гадюка под корягой лежала, он и думать о ней забыл, тут она и цап! Разве можно было с газом связываться? Меня б послушал… Эх! Видать, круто пересолил он в прошлом, что так на новизну рвался. Новизна – штука опасная!

- Как же тогда меняться? – спросил Боря.

- Дык, меняться – это что? Старое на новый лад переделывать! Вот сейчас в стране у нас вроде бы возрождение, а шиш чего получится! Потому что корни не там ищут. Все кричат – Россия, Россия! А у людей как ни одной российской вещи в домах не было, так до сих пор и нет. А если есть – так горе одно.

Боря огляделся, взгляд его упал на дверцу топки – огнеупорное стекло играло багряными бликами, а сверху на рамке было выдавлено название – «Магнум».

- У вас-то тоже, я гляжу не все российское?

Степан уставился на Борю.

- Ты про печку что ли? – удивленно-насмешливо спросил он. – Это вот как раз то и есть, про что я говорю! Старое на новый лад. Настоящая русская парная только с такой печью и может быть.

Боря испытывал недоверие к вещам, которые декларировались, как чисто русские, но при этом носили иностранное название. Этим соображением он и поделился со Степаном.

- Эх ты! Магнум – и слово-то русское. Искаженное просто. А на самом деле – могучий означает. И вообще, Борь, запомни, все европейские слова – русские.

- Как это?

- А так, Русь-то от Скандинавии до Средиземного моря была. Все что королевствами называться стало, сначала русскими княжествами было.

Боря был не силен в конспирологических теориях и альтернативной истории. И, честно говоря, считал это чушью. Однако глядя на степенного и крепкого Степана, не мог допустить, что все эти измышления произошли от дури.

- Почему же тогда языки такие разные стали, культуры, сознание? – спросил он.

Степан задумался.

- Знаешь выражение «язык проглотишь»? – спросил он.

- Конечно. Когда вкусно…

- Нет, Борь. Это сейчас так думают. Вот, представь собираются все эти князья, сколько их есть на сход, ну там, вопросы государственные решать. Садятся за стол, пируют и политику определяют. А за столом всегда есть кто-то, кто противиться. А они же все равные, просто так ни на кого не шикнешь. Вот таким несогласным в еду или питье зелье специальное подмешивали. Они выпивали и мозги у них набекрень вставали, речь путалась, буквы, звуки сами собой местами менялись или пропадали. И подмешивали не абы во что, а в самые деликатесы, от чего человек точно не откажется. Вот и получалось, что он может и протестует, а понять никто ничего не может.

- А когда оклемывались?

- В том-то и штука, что от него оклематься нельзя было. У людей нрав крутой был, второго шанса не давали. Так вот они язык проглатывали и восвояси возвращались. А там уж, сам понимаешь – в своем княжестве он правитель, так что остальным приходилось его болтовню разбирать и заучивать. Так вот разные языки и образовались. И культуры, и сознание, как ты говоришь. Какое уж тут сознание, когда мозги набекрень? Вот, за это Европа нас и старается задавить столько веков. Осерчали, понять можно. Кому ж понравиться, что на пиру траванули. Так что, Боря, печка у меня самая русская! Да, пойдем уже, поглядишь сам.

Они быстро разделись и вошли в жаркую парную.

- Ну, что скажешь? – довольно спросил Степан, указывая на светлую каменную тумбу, стоявшую недалеко от двери.

- Честно? – уточнил Боря.

- Ну, я тебя не брехать позвал.

- Что римское напоминает, - сказал Боря поглядев на светлый облицовочный камень с серыми прожилками.

- Тьфу! Что ж тут римского?

- Да, вот – мрамор.

- Ты я вижу совсем в этом деле не разбираешься. Какой же это мрамор? Талькохлорит! Про мыльный камень слышал? Вот это он и есть. А под ним чугунная топка. Специально отлитая и собранная. Температуру хоть сутки держать может. Во всей деревне только у меня русский пар. Ну, может, еще у той бабки, что по-черному топит. Но это дело на любителя.

- Что за русский пар?

- А вот поддай, сам увидишь.

Боря зачерпнул воды из кадки и плеснул немного на каменку. Вода коротко бухнула. Борю до костей пронизала волна жара.

- Видал? – спросил Степан.

Боря только помотал головой.

- Правильно. Пар и не должно быть видно. Только слышно. Хлопок есть, значит пар правильный. Его только ЧТ – чугунная топка и выдает. Ни газовые, ни электрические не могут. Для сауны они, конечно, ничего, а русская баня только так. Ээээ, да ты приляг, Борь. Видать с непривычки тебя, повело. Это не страшно. Тем парилочка и хороша. Из нее всегда новым человеком выходишь, обновленным!

Боря растянулся на теплом полке. Степан еще долго трещал про мелкодисперсный пар, его пользу и прочее. Но Боря не слушал. Он снова думал о брате. О том последнем уроке, который преподнес ему Глеб. Меняться можно и нужно, главное не рубить с плеча и тогда…

Он не успел додумать, Степан окатил его ледяной водой. Дыхание перехватило, Боря широко раскрытыми глазами, смотрел как в щели между досками утекает вода, вместе с чувством вины, страхами и прочей мутью.  

Вопросы истории №1/215 3014

Согласно последним исследованиям в области археологии, истории и антропологии мы можем заключить, что бытовавшее доселе мнение о духовном упадке в  культуре, искусстве и философии конца ХХ начала XXI вв. является не более чем гнусным наговором на наших древних предков. В лучшем случае, они могу быть названы неверно понятыми и истолкованными данными. Предположения о повсеместной апатии, политической индифферентности, моральной и духовной деградации общества явились в следствии изначально неверного посыла.  Недавно извлеченные из под слоя вулканического пепла находки ясно дают понять насколько высока была культура и социальная организация людей, населявших области близлежащие от древней столицы нашей родины. Кстати, в этом вопросе также окончательно поставлена точка - город Москва действительно существовал. Сегодня только далекие от науки люди могут придерживаться мнения о его чисто мифическом происхождении.

Хотя научные изыскания все еще продолжаются, мы уже имеем достаточно богатый материал, чтобы приоткрыть завесу тайны над бытом и обычаями древних москвитян. Данное исследование не претендует на то, чтобы провести эту работу в полном объеме, однако мы хотели бы заострить внимание на одном немаловажном аспекте древнего бытия, который дает право назвать конец XX начало XXI вв. золотым веком культуры.

Речь пойдет об одном философском течении, крайне популярном для обозначенного выше периода. Данные об этом течении получены на базе материалов поднятых из области названной исследователями как "ОТРАДНОЕ XXVIIIA СВАО". Хотя есть основания предполагать, что оно выходило далеко за пределы исследуемого региона и (да простится нам столь смелое заявление) достигало масштабов всей страны. Впрочем, точные границы древнего государства Россия до сих пор не установлены. Мы же сосредоточимся на том, что нам известно.

К сожалению, на данном этапе не удалось установить точного названия философского течения, о котором пойдет речь. Поэтому будем использовать термин принятый в современном научном сообществе - "Гносеологический Опыт Персонализации", по мере надобности сокращая его до аббревиатуры. Прежде чем непосредственно перейти к рассмотрению сути этого направления в философии, нам придется обратиться к его корням. Для этого мы заглянем в еще более глубокую древность и перенесемся на 2500 тысячи лет назад от того момента, когда наукой зафиксировано широкое распространение "Г.О.П.". Мы понимаем, что взгляд в такие бездны времени может вызвать у современного читателя головокружение, если не сказать - недоверие. Однако, современные методики водородного анализа позволяют составить достаточно четкое представление даже о таком отдаленном историческом периоде как Супер Древняя Греция, а именно там и находятся истоки недавно открытого московского "Г.О.П.". В данном исследовании нет места для пространного анализа всего многообразия философских школ Супер Древней Греции, мы остановимся только на одной из них, непосредственно касающейся предмета нашего исследования, а именно Киниках (κῠνικοί). Как нам хорошо известно, основной задачей этой школы было обращение человека к самому себе, отречение от всего лишнего и наносного. Следование этой идее толкало адептов школы на странные поступки, например, поиски "человека" среди бела дня с дополнительным источником освещения. Делалось это большей частью для того, чтобы показать насколько люди заблудились в ложных сущностях и условностях политийного бытия. Так вот, очевидно, что эта традиция бережно сберегалась и передавалась из поколения в поколение, пока спустя 2500 лет не обрела свой расцвет в областях граничащих с Москвой. За истекшие века традиция очистилась и, можно сказать, дистиллировалась в совершенный метод, который мы сегодня называем "Г.О.П.". Сущность метода была проста и лишена искусственности, как и предписывает коренной источник (Кинизм), и заключалась в том, что группа адептов "Г.О.П." подходила к случайно выбранному прохожему и задавала ему единственный вопрос - "Ты кто такой?". Увы, современный фарсированный русский не передает в полном объеме экспрессии этого выражения, но мы можем констатировать факт, что в те древние времена заданный с определенной интонацией и сопровождаемый верной жестикуляцией вопрос приобретал почти магическую силу, мог даже обезволить человека. Тем не менее, вопрошаемый должен был дать удовлетворительный ответ в кратчайшие сроки. Само собой многих и в наше время (а лучше сказать, особенно в наше время) такой вопрос мог бы поставить в тупик. К тому же, последователи "Г.О.П." более всего ценили емкость и прямоту ответа. По результатам  услышанного, вопрошаемый мог быть либо награжден, либо порицаем. Наивысшей похвалой среди "Г.О.П."-адептов считалось наименование "Чоткий", символизирующей предельную концентрацию внутреннего мира человека, твердость его жизненных идеалов, в противовес обычной расхлябанности и неопределенности свойственной человеческой индивидуальности. Несложно представить, насколько мог обрадоваться человек, которому вот так, нежданно-негаданно предоставлялась возможность ответить самому себе (вне всяких сомнений, что это и было основной задачей опыта) на, быть может, главный вопрос вселенной!
Нам сегодня кажется неправдоподобной и даже дикой ситуация, когда один незнакомый человек требовательно обращается к другому посреди улицы. Что ж, остается лишь горестно вздохнуть о тех чудесных временах, когда между людьми не существовало социального и психологического барьера, а философия поджидала мегаполитян буквально за каждым углом. Напомним, что на данный момент мы обладаем лишь крупицами информации, но даже по ним можно представить до каких вершин духа возносились наши предки в тот безвозвратно ушедший золотой век. 

Звезды Мавлютова

- Капитан Мавлютов слушает! - вырывалось из груди единым выдохом, так что окончание фразы сильно комкалось. А Мавлютов ошалело оглядывал дежурку, пульт, радар, дежурного радиста и шифровальщика, и лишь потом вешал на рычаги тяжелую эбонитовую трубку, бессознательно схваченную на выходе из сновидения.

В детстве Мавлютов, как и все ребята во дворе, хотел стать бандитом, но стал офицером космических войск, теперь уже ВВКО - войск военно-космической обороны. Сам бы, конечно, никогда не пошел, но батя заставил поступить в военное училище.  Мавлютов  был упрямым малым, но переть против бати не стал. Затаился молча, и  в четырнадцать лет шагнул за порог дома, чтобы больше не возвращаться.

Казармы сначала сильно бесили, потом не очень, потом привык. По окончании училища Мавлютова распределили почти на северный полюс, в космические, что совершенно его не расстроило - работа есть работа, скорее удивило. Дело в том, что почти каждую ночь Мавлютову снились звезды. Самые разные. Иногда он шагал по темному небосводу и собирал маленькие блестящие огоньки, складывал в карманы и развешивал на одежде. Иногда несся сквозь сверкающие небеса на громадных раскаленных камнях. Иногда плыл через густой и вязкий млечный путь, время от времени ныряя за светящейся звездой-жемчужиной. В училище Мавлютов не придавал этим снам особенного значения, некогда было. Однако, узнав о месте распределения, задумался, нет ли в этом знака?  А когда пошла строевая, окончательно убедился, что есть. 

Сны о звездах не оставляли Мавлютова и за полярным кругом. И особенно яркие и запоминающиеся случались перед присвоением очередного (а теперь вот и внеочередного) звания. Мавлютов полюбил звездное небо, как помощника и опору в суровой, в общем-то, службе. Он часто любовался близким северным небом, расшитым чудесным узором созвездий. Иногда ему казалось, что и небо смотрит на него, при том весьма благосклонно. Мавлютов тосковал нескончаемыми полярными днями, с трепетом ждал почти такой же длинной ночи. 

Свое легкое продвижение по службе Мавлютов связывал именно с благосклонностью звездного неба. Ему не нужно было хватать с него звезды, во снах они сами сыпались на Мавлютова в изобилии, и некоторые проступали на погонах уже в реальности.

Приказ о присвоении внеочередного воинского звания еще не пришел, но Мавлютов, как и все служащие части, знали, что он уже на столе и будет подписан со дня на день. Точнее с ночи на день.  Мавлютов беспокоился, очередная полярная ночь подходила к концу. Согласно своему неписанному уставу Мавлютов считал, что значительные события имеют позитивный выхлоп только если случаются под звездами. Бледное светило не внушало будущему капитану доверия. Как мог Мавлютов подгонял судьбу, по долгу смотрел в звездное небо, но ответом на его немые молитвы были только сны, в которых он уже носил погоны с четырьмя звездочками. Новое звание ощущалось столь реалистично, что, хватая спросонок немую трубку, Мавлютов представлялся капитаном. Но приказ все не приходил.

К середине марта Мавлютов сделался нервным. Он решил дать хлесткий щелчок плетью по уворотливой спине судьбы и обмыть звездочки до фактического их получения.

Сослуживцы отнеслись к этой идее с подозрением, но никто не отказался. Более того, майор Тормозов, благоволивший Мавлютову, согласился предоставить для этого дела собственную квартиру.

Сам Мавлютов был не слишком домовитым, потому подготовку праздничного стола поручил чипочнице Маше, да и жена майора Тормозова в помощи не отказала. К удивлению и радости Мавлютова стол получился богатый, как на свадьбе или поминках. Выпивки стояло много - это понятно, но и закуска не подкачала. Видать, Маша после того случайного перепихона все еще имела на Мавлютова виды, вот и старалась.

Весь вечер Мавлютов держался бодрячком, несмотря на то, что особенной привычки к возлияниям не имел, не прогибался под диктатуру холодных полярных широт и общую традицию офицерства. Однако в этот вечер нагружался Мавлютов, как говорится, в два горла, а водка все не брала. Только после очередного тоста, вокруг люстры засиял радужный ореол, а все поверхности, на которые падал желтый электрический свет, заискрились мелкими, как крупицы снега, звездочками. Мавлютов с восхищением озирал ломившийся от яств стол, своих веселых товарищей, даже брутальная Машкина красота вновь показалась ему притягательной, а про её рыбный салат и говорить нечего! Мавлютов придвинул к себе лохань этого майонезно-марковно-рыбного чуда и заявил, что отдаст его только с боем. За такую воинскую удаль подняли еще по стакану.

Когда и почему его взяли под руки и увели в соседнюю комнату Мавлютов не помнил. Он совершенно размяк и не имел сил даже расстегнуть ремень, больно сдавивший живот. И все же уснуть было тяжело, начинало мутить. Мавлютов собрал все силы и поднялся с дивана, цепляясь за скудную, но добротную мебель, дошел до окна и толкнул форточку, чтобы впустить свежего воздуха. Вернувшись на диван, Мавлютов обратился к черному квадратику ночного неба, глядящего в открытую форточку. Там виднелись звездочки и Мавлютов, как всегда, просил у них поддержки. Немые светящиеся точки постепенно умиротворили его, он закрыл глаза и уснул так крепко, что не проснулся даже когда его начало рвать. Плотные сгустки недопереваренного рыбного салат застряли в горле и Мавлютов быстро задохнулся.

- Какая красивая смерть! - восхищенно прошептал один из дежурных санинструкторов, вызванных из части для транспортировки тела в морг.

На общем фоне он и напарник выглядели почти трезвыми, но все-таки не сообразили перевернуть носилки ногами вперед, из-за чего вопила жена майора Тормозова:

- Ногами, ногами переверните! Он вернется, если головой нести!

- Хорошо бы, - пробухтел кто-то из гостей.

- Все, Галя, умер капитан, - успокаивал жену майор Тормозов. - Нечего вспоминать.

Крах

Никита много страдал, потому что делал неудачные вложения. Играл в МММ, вкладывался в ПИФы и ТРАСТы, торговал на бирже через приложение для Android, а как-то раз даже стал инвестором завода «Рено». Получил «инсайдерскую информацию» о том, что планируется строительство нового завода под Нижневартовском, продал свой Logan и купил ноль сколько-то процентов акций несуществующего предприятия. Три года жизни Никита посвятил игре. Тогда в винный магазин на первом этаже его дома поставили «столбик», в который нужно было закидывать пятирублевые монетки. И Никита закидывал. С упорством маттоида пихал в щель звонкие кругляки, бормотал что-то под усы, насыщая циничную бездушную машину. Надо сказать, что строго рассчитанная создателями аппарата удача иногда улыбалась Никите, и «столбик» опростовывался прямо ему под ноги. Никита жадно ловил цокающие по кафелю пятерки, выуживал их из грязных луж талого снега, набивал карманы, но близость винной торговли все равно не оставляла выигрышу шанса хоть чуть-чуть поправить Никитино благосостояние.

Еще год Никита жил одними сканвордами. Разгадывал, отправлял в редакцию и получал тысячу-полторы. Конечно, он пил. В третий день запоя обычно избивал жену и пропадал из дома еще дней на пять.

- Синдром географического бегства, четвертая стадия алкоголизма, - пояснял Никита сочувственно кивавшему участковому, когда приходил забрать заявление о пропаже.

Люда, несмотря на побои, припудривала синяки и шла писать заявление, стоило буйному Никите раствориться  во мглистом пространстве московской ночи. Где и как гудел Никита дальше, она не знала. Возвращался он всегда трезвый и смурной. Первым делом принимался заполнять все имеющиеся в доме емкости водой. Люда плакала и ругалась, потому что Никита не оставлял пустой ни одной кастрюли, так что даже щей сварить было негде. Трогать заполненную посуду категорически запрещалось, можно было схлопотать. Лишь однажды Люда набралась смелости и примотала спящего в кресле Никиту скотчем. Довольная своей маленькой победой она отправилась варить бульон и так увлеклась, что не услышала шарканье в коридоре. Обернувшись от плиты, Люда увидела Никиту, бледный как покойник, в холодном поту, он стоял на пороге и молча тянул к ней руки, не в силах протиснуть примотанное к спине кресло в узкий дверной проем.

Вася Ложкин. Отлюбил

Последнее время Никита дошел до пошлых вещей. Окончательно разочаровавшись в инвестициях, он просто брал кредиты и не отдавал. Опись имущества состоялась в его доме лишь однажды, дальше описывать было уже нечего. Судебные иски и предписания Никиту не страшили, потому что за всеми делами он так и не приватизировал квартиру, а раз жилья его лишить не могли, то и печалиться было не о чем. Изъятую бытовую технику он снова брал в кредит. Которую, рано или поздно, тоже уносили,  конечно, если Никита не успевал её пропивать.

Недавно решил его проведать. Перешел через двор, поднялся на этаж, толкнул пухлую дерматиновую дверь и вошел. Замки когда-то взломали приставы и Никита не запирался, только на ночь ставил перед ней табуретку с пустым чайником на сидушке. Налево от входа короткий коридор и кухня. В проеме виден Никита, подбородок у груди, ноги безвольно протянуты. Ну, нет – думаю. Слушать запойный бред неохота. Только повернулся уходить:

- Ну кто там топчется? – весело так кричит Люда откуда-то из кухонных недр.

Ладно, раз вдвоем пьют – еще ничего. Может, хорошее что-то случилось. Прохожу на кухню, так и есть – у раковины на полу пустая бутылка, на столе почти полная и закуска какая-никакая, хоть и поеденная. Отмечают.

- Что празднуете? – спрашиваю.

- Ыыыы, - Люда растянула губы и засветила блестящую керамику. – Вот, зубы вставила.

- Ого! Дорого, поди, вышло…

- Да. Никита кредит взял.

- А что? – вдруг очнулся Никита. – Всю жизнь по счетам плачу. Вот, хоть Людке должок верну.

- Ой, - Люда пьяно улыбнулась, погладила Никиту по волосатому предплечью и глаза ее замаслились.

- Садись, чо… Выпьем, - сказал мне Никита, не замечая ласк жены.

Никита разлил, выпили.

- Люд, поставь на стол что-нибудь. Человеку закусить нечем.

- Возьми в холодильнике. Тебе ж ближе…, - ответила Люда.

Он повернулся на табуретке, но не к холодильнику, а к Люде.

- Да, нормально всё. Не надо, - успел вставить я, но бестолку.   

Никита просто, наотмашь ударил Люду кулаком в лицо. На столе повалилась бутылка, сама Люда рухнула на пол, а зубы… кто хоть раз выбивал в боулинге страйк, поймет, как это выглядело. Аккуратные, белые, чистые все валялись посреди кухни. После мрачного мгновения тишины Люда заплакала. Никита тупо смотрел перед собой, голова его слегка покачивалась из стороны в сторону.

- Люд! - зычно позвал он. – Люд! Ну чо ты? Ну прости.

- Паашооол наахууууй! – ревела Люда. 

- Ну ладно тебе. Новые вставим. Не плачь, Люд.

Карп

- Говорит, он тиной пахнет! Во, дуреха, а! – Миша хохотнул, и поправил ремень безопасности, накинутый на ручник.

Мотор стучал и ревел, ветер свистал в щелях расклиненного отвертками бокового окна и в дырах прогнившего днища, но ни один из шумов не мог заглушить Мишин треп.

- Это все теща ее науськивает. Прикинь, говорит, я карпа не ем, в нем костей много. Во, дура, а! Как с таким умом до старости дожила. Ха-ха! Ну и что, что кости? Ты не клацай, кости вынимай, да мясо ешь! А карп – рыба отменная! Особенно если прокоптить. Да и в жарку, и на пару хорош. Блин, жрать захотелось. Глянь, что порубать есть?

Вася чуть тронул защелку и угловатая крышка отвалилась, открыв мрачный зев жигулевского бардачка. Под ноги шелестнула пачка бумаг. Вася стал было собирать.

- Оставь, там лабуда одна, - остановил его Миша. – Вон, кулек бери.

В руку Васе лег тяжеленький пакет. Нарезной, батон сырокопченой и складной нож с пухлой пластиковой накладкой в виде белки на рукоятке. Вася стал нарезать бутерброды. От тряски нож все время соскакивал и Вася прицеливался с запасом, так что ломти хлеба и колбасы получались в два пальца толщиной.

- О! Большому куску рот радуется! – сказал Миша, оглядев протянутый бутерброд.

Вася стряхнул с коленей крошки и убрал остатки батона и колбасы обратно в бардачок.

- Мне Ленка сказала, ты хандришь вроде, - Миша хрипел от проглоченного в сухомятку бутерброда. – Я ведь ее давно знаю. Нет, ты не думай, у нас ничего не было. Просто, в Калитне жили по соседству. В школу одну ходили. Она хоть и младше, на десять лет, а я помню, как доставать умеет. Мать ей не одни грабли об спину измочалила. Ха-ха! Всегда в хозмаг приходила и два черенка покупала – один, чтоб грабли насадить, другой для Ленки. Конечно, с таким характером кому хочешь мозг расклюет. Да, я средство знаю. Съездим мы с тобой в Химки, на улицу Бутакова, там, в подземном переходе такие королевы стоят – ох, ё! Я сразу понял – ты верный. Но это как лекарство надо, принял и всё! Так что не кисни. Грамотный левак укрепляет брак. Проверено. Все лучше, чем снулым ходить, это ж - не жизнь. Двигаться надо. Все равно она заставит. Вот я, машину последний раз водил в восемьдесят девятом, в армии на МАЗе ездил, а сейчас для работы понадобилось, купил таз за триста баксов и опять за руль. Блин, поздно мы выехали. Ничего,  пошутсрим, еще и у костра посидеть успеем.

Миша свернул на проселок. Солнечный диск стекал за верхушки елок, размазывая по небосводу красное.

- Веревку притащи. В багажнике, - Миша развернул палатку и  вбивал колья в землю.

Пока Вася возился со спутавшейся веревкой, купол палатки поднялся невысоко над поляной, а Миша раздувал костер.

- Положи обратно, - Миша кивнул на комок в Васиных руках. – Другую нашел.

Костер уже потрескивал у входа в палатку, компрессор тарахтел, надувая резиновую лодку.
Миша взял удочку и кирзовую рыболовную сумку.

- Идем, пока дно посмотрим. 

Серые досочки гуляли и скрипели под ногами Миши и Васи. Помост извивался и  слегка завинчивался между гнилыми опорными столбами, торчавшими из воды. Когда дошли до конца Вася оглянулся, костер, палатка и машина стали маленькими. От темной поверхности воды отрывались редкие перья тумана и медленно скользили к берегу. Миша нацепил на леску тяжелое грузило, взмахнул удочкой, тихий всплеск раздался далеко от помоста. Миша, не торопясь, крутил ручку катушки.

- На кончик смотри, должен вниз пойти. Во! – Конец удочки заметно изогнулся. – Вон там яма значит. Карп ямы любит, залегает и поди вынь его.

Миша оглядывал берег в поисках ориентиров.

- Как на лодке пойдем, прикормим. Чую, если с приманкой угадал, хорошего выну. Место подходящее.    

Весло мягко копнуло воду. Словно шрамы, за лопастью протянулись две тонкие ниточки и растворились невесомыми пузырьками.

- Ага, вот тут притормози, - Миша зашуршал пакетом. – Теплая еще. Перловку сварил и кукурузы подмешал. Он это дело любит. В прошлый раз на арахис хорошо брал, но я повторяться не люблю.

Вася смотрел как серые комки исчезают в глубине.

- С приманкой главное не переборщить. А то он налопается и на крючок вообще не поведется. Тут вся соль, чтоб мелких рыбех, которые пошустрее, накормить, а крупного карпа голодным оставить, чтоб он только запах почуял и со дна поднялся. Понял суть? Большой карп сам тебе в руки не пойдет, его добывать нужно. Ну, погребли.

Стало совсем темно, только черное небо без звезд наверху и черная вода внизу.

- За тот край держи. Да, не так! Запутаешь! – Вася никак не мог совладать с тонкими нитями сети, пальцы не слушались, сеть путалась, цеплялась за пуговицы одежды. – Ага, расправляй. Давай забрасывать. Вон туда, от себя подальше, на три. Раз, два, три!

Сеть плавно опустилась под воду.

- Порядок. Если что, рыбнадзор там, сеть не наша и всё, чья не знаем. Понял? Но ты не бэзай, они ленивые, меня ни разу не ловили. Завтра на рассвете поднимем, все в багажник уложим и сидим на бережку с удочками. Здесь рыбное хозяйство, так что улов будет. Считай, двести долларов за ночь заработаем. На рынке меня хорошо знают, примут без вопросов. Давай весло, обратно я погребу. 

Костер горел невысоко, но жарко, Вася с удовольствием протянул к нему промокшие ноги. Рядом с ним на траву упала бутылка водки и упаковка пластиковых стаканов.

- Разливай пока, а я стол замучу, - скомандовал Миша и заметался от машины к костру, как пинг-понговый шарик.
 
Когда хрустнула акцизка, стол из запаски, накрытой листом картона, был уже готов, Миша вскрывал консервы.

- Как Христос босиком прошелся, - Миша погладил грудь и посмотрел в опустошенный стакан. – Как это ты говоришь, смерти нет? Ты, давай, это заканчивай. Мне Ленка сказала, мол, боится за тебя, что ты с собой что-то сделать можешь. А жить-то надо. Думаешь, у меня таких мыслей не было? Э, брат! У меня мать умерла, когда мне восемь было… А вообще, причину каждый найти может. Только зачем? Плохо, когда интереса нет. Занятия кого-то. Не работы, а для души. Тут главное руки не опускать. Это как в детстве, на уроке труда табуретку сделаешь, домой принесешь, отец руку пожмет, по плечу похлопает, и сразу себя человеком чувствуешь. Сам попробуй, сделай что-нибудь. Чтоб самому понравилось. Да, причем тут табуретка! Задачу поставь и выполни. Думаешь, почему я карпа ловить люблю? Потому что это дело хитрое. Место найди, снасти приготовь, приманку подбери, выследи его и достать попробуй. Это тебе не карасик! Карпа перехитрить, победить нужно. Нет, конечно, можно купить наживку специальную, эхолотом дно прочесать. А что? Эхолот сейчас за копейки взять можно! Да, так не интересно. Вот про что я. Получается, всеми этими примочками ты его как будто загоняешь, и бьешь наверняка. А ты своим умом попробуй, сноровкой, вот тогда себя зауважаешь!  Ты скажи, если я тебя гружу. Не стесняйся. Мне ведь, это тоже не особенно надо. Просто, Ленка попросила. Получается, я тебя должен как бы в семью вернуть, ха-ха! А я так считаю, побудь на свежем воздухе, на стороне погуляй и как новенький будешь! Стоячая-то вода быстро тухнет. Парень ты хороший, но растрястись тебе нужно. Как не поможет? Да ну, завязывай!  Как так - смысла нет? Ну, брат, с такими мыслями тебе только в ил зарыться, ха-ха! Давай-ка, еще по одной, а то заболтались.

Миша угомонился также проворно, как делал всё. Во сне он стал совершенно незаметным, его храп не разносился по поляне, не раздувал стенок палатки, он не ворочался и не бормотал. Миши, как будто, вовсе не стало. 

Вася подошел к воде. Ночные тучи посветлели, воздух стал серым и влажным. Улегшись на мостках, Вася стал слушать. Тишину постепенно разбавили плеск воды, комариный звон, шуршание осоки, лягушачьи трели. Вася лежал на прохладных досках, впитывая в себя звуки и ощущения. Ветер накатывал неспешными, мягкими порывами, призывно гудел под мостками. Плеск воды становился тревожным и нетерпеливым. Вася встал, быстро разделся и пошел к окончанию мостка, там он снова улегся, на самом краю так, что макушка торчала над водой. Кожу обжигал холодный воздух. Вася чувствовал как во всем теле, по сетям капилляров и каналам вен струится горячая кровь. Он повернул голову набок, и она быстро сплюснулась, нос и губы потянулись вперед, Вася хотел моргнуть, но веки уже пропали. Все тело как будто склеилось, превратилось в желе и снова начало твердеть. Органы, кости, мышцы свалялись в ком, который снова стал распускаться, постепенно перестраиваясь в новую структуру. Вася горел изнутри, его кололо и резало, рвало и тянуло. Он хотел закричать, но рот бесшумно открывался и закрывался. От боли Вася извивался, бил хвостом по доскам, пытался вывернуться, перепрыгнуть через шею, холодный воздух жег жабры. В отчаянии Вася делал рывок за рывком, мутнеющим взором он видел край помоста, но было слишком далеко. Доски под его телом задрожали. Из серой пелены нарисовалась фигура человека.

- Ох, ни хера себе! – Миша ловко подхватил карпа под жабры. – Вася! Вася! Где ты там, просыпайся! Слышь, а ты, оказывается, удачу приносишь, ха-ха! Это ж никто не поверит, такой бегемот сам из воды выбросился. Слышь! Ну где ты?! Вася! Короче, считай – твоя добыча. Да, где ты там?!

Карп нервно дернул хвостом, и чуть было не выскользнул из Мишиных рук.

- Эх, карпуша, отплавался, - Миша сел на корточки, прижал рыбу щекой к доскам, так чтобы тело не касалось помоста, и резко надавил, переломив карпу хребет. – Вот Ленка порадуется…