Живое

1.    Крылья 

 
Надя была существом странным. Тощая, рост – 183, жидкие блондинистые волосы, в глазах по капле синеватого раствора и большой нос. В школе ни с кем особенно не дружила, училась хорошо, только по физкультуре имела тугобокую тройку. Жила себе в классе, как Пескарь Иваныч – ни она к кому, ни к ней кто. И вдруг (да-да!) пошел слух: Чума - так Надю звали, прославилась! Притом в хорошем смысле. По рукам загулял крикливо-яркий подростковый глянец. Журнальчик так себе, конечно. Для девятого класса еще ничего, а в одиннадцатом уже не котировался. Но все равно! У Чумы там три фотографии. Одна - в полный рост, на развороте, и еще две. Не, ничего такого, без обнаженки. Чисто художественные фото. Вечернее платье, букет осенних листьев, беседка в парке. 

Красотень одним словом. И самое удивительное – Надя на фотографиях, действительно, выглядела красивой! И спорить не о чем. Прямо как наваждение. Смотришь на нее – сидит, за партой, на полях тетради косички рисует. Кажется, дунет ветер, мощи застучат. Лицо всё красное от угрей. И шнобель этот… А на фотографии всё иначе. Взгляд выразительный, фигура как у барби и главное – нос! Удалось фотографу какой-то ракурс поймать, что он уже не нелепая балясина посреди лица, а средоточие всего Надиного образа, отправной пункт ее красоты. Прямой, длинный, тонкие крылья аккуратно примостились над верхней губой, кажется, вот-вот затрепещут. В общем, разговоров о Чуме много стало. Сама Надя, понятное дело, быстро загордилась. Все девчонки к ней с вопросами, что и как? Фотомоделями-то только дуры стать не хотят. С парнями, конечно, по-другому. Существа простые. Фото в журнале – это круто, но медляк-то на дискотеке не с фотографией танцевать, а вот с этой повседневной Надькой, Чумой. И всё-таки издевательства прекратили, по крайней мере поубавили. Тем более, стали появляться новые журналы. Там в основном портреты, опять Надя со своим крылатым носом. И опять красивая!
Долго гуляли журналы из рук в руки, а оседали всегда у Мусы. Учился в классе один дагестанец. Не-не, не кряжистый борец с томным и зловещим взглядом. Муса был дошлый. Пиджачок носил такой, что и пятикласснику впору пришелся бы. Походка семенящая, говорил всегда сквозь нервозную, дергающуюся улыбку. Стихи писал в школьную стенгазету, что-то там «слеза… бокал вина… не моя вина». Соплежуйство одним словом. Ну а кто был предметом его поэтических грез и так уже ясно. Парочка, конечно, еще та получилась бы: Муса – карлик и Надя – стропила. Вот странное дело, никто ни Мусу, ни Надю на этот счет не подкалывал. Казалось бы, глумись - не хочу. Такая поляна! Наверное, просто дела до них ни кому не было. Да и Муса никак не проявлялся. Раз только вылезло. Дебил один – Утя, в раздевалке стал гоготать и рассказывать, что на дне рождения по пьяни к Чуме подкатывал и, типа, уже завалил, и вот-вот, но одумался. Врал, конечно, все понимали, а Муса сорвался. Утя-то здоровенный, Муса перед ним скачет, как муха об стекло бьется. Драться совсем не умел. Смех один. Ну, оттащили его, в угол поставили, чтоб в чувство пришел. Утя тоже, стоит глазами лупает. Парень-то он безобидный, дурак просто. Все тогда про Мусу все поняли, но развивать никто не стал. Уж больно он разъярился.
Случай этот быстро забылся. Других забот хватало. Все-таки выпускной класс, экзамены там, поступления. Да и отчизна на подвиг звала – по весне пришлось с пятой школой футбольную коробку делить. Муса тоже затаился. Кажется, взгляда в Надькину сторону не бросил. Молодец он, все-таки. Упертый и не глупый. А самое главное – получается, он единственный кто в Чуме видел то же, что и тот фотограф. Единственный из всех! Как-то взгляд у него по-особенному настроен был, красоту видел, а уродства не замечал. Только кому это в одиннадцатом классе объяснить можно? Так что он все правильно рассчитал. Начни он к Наде подкатывать, им бы жизни спокойной не дали, заклевали бы. Вот и терпел Муса до самого выпускного.
А там… Вообще не понятно, как это вышло, что они вдвоем в центре актового зала очутились. И не просто, а как будто в середине круга, у всех на виду. Из-за Нади, наверное. Она к тому моменту личностью заметной стала. Но все равно странно. Вечер-то в разгаре был, все поднажрались и выпускники, и учителя. Братанье шло, клятвы, обещания, как положено в общем. А тут раз! Все словно по команде головы повернули. Муса к Наде подходит, за руку берет. Всё затаилось, смотрят. Что он там говорил, не слышно было. Медляк какой-то идиотский играл. На танец приглашал, наверное… Надя со своего роста, как с колокольни, на Мусу смотрит и взгляд такой… мерзкий. Улыбочка снисходительная. Тут музыка обрывается. Тишина. Только Надькин голос:
- Да иди ты!
Сказала и руль свой в сторону. Шаг сделала, замерла. Стоит, как под лампой. Вдруг, нос у нее задергался, крылья затрепетали, оторвались, по щекам захлопали, словно птица к земле прижатая, бьется. Надя, рукой его хвать! Да поздно. Вырвался, в открытую форточку выпорхнул. Больше на Надю никто не смотрел. 

2.    Ожег

 
Гнилью пахнет и во рту пожар, будто скипидара хлебнул. Всё внутри спеклось, требуха как у воблы. В семнадцать не бывает сильного похмелья? Расскажите в другом месте! Федя сморщился, прежде чем открыл глаза. Смотреть не хотелось, но нужно было. Картинка появилась, а понимание – нет. Дача. Станция Электроугли. Скорее вспомнил, чем узнал. Веранда, серый дощатый пол, телогрейка на гвозде, ведра, лейки, банки, холодильник. Дверь. За ночь так надышал, что ни одного комара нет. Хотелось на улицу, но вставать больно. Федя пополз бы, только так еще тяжелее.
На улице солнце и прохладно. Видно рано еще. Никакого движения. Крыльцо – три ступеньки. Спустился, голова закружилась. Вырвало сразу. Кислая жижа. Ощущения – словно битым стеклом стошнило. Присел на корточки. Штаны не его, футболка тоже. Вроде в речку вчера упал. Хотя какая тут речка? Ржавый ручей, глубина по колено. Но вымокнуть хватило. Кто-то его из воды вытягивал? Даня с Андреем что ли… Тамара хохотала. Так-то никто особо не удивился. К Фединым заскокам уже привыкли. Все знали, что по синьке у него колпак срывает. Лучше не трогать. Хочет речку перепрыгнуть – пускай прыгает. Хочет из окна на балкон перелезть – пускай лезет. Шестой этаж? Да, херня! Лучше не трогать. Можно и в суп схлопотать, за Федей не заржавеет. Хотя последнее время он совсем берега терять начал. Компания-то у них в принципе мирная - хипы с панкотой перемешанные. Больше себе навредят, чем другим. Только Федю все чаще замыкать стало. И что бы ни творил, никогда не извинялся. Как будто каждый раз границы проверял, что еще ему можно? Пока можно было всё. Анька терпела.
Вообще Федя в этой компании только из-за нее. Странные у них, конечно, отношения. Вроде пара они, оба штрихнутые слегка, а никак не сойдутся. Да, Федя еще взял и ее лучшую подругу трахнул. Не вчера, но тоже пьянка дикая была. Как-то само собой получилось. Вроде стояли, курили на балконе, чик, монтаж, и уже в койке. А вчера? Вчера тоже что-то было… Федя завалился на бок, полежать на травке. Роса холодила голову. Подотпустило. Хотя он знал, что кошмарить весь день будет. И что так плохо-то? Вроде и не столько пил, чтоб так скрючило. Много, конечно, но ведь не мешал, только с пивом. С ерша его так никогда не рубило. Что-то необычное в этом похмелье. По-особенному плохо. Эксклюзивный, личный колотун. Точно! Вспыхнуло в памяти. Все-таки отоварили Федю. Наконец решился кто-то. Вот на этом крыльце он сидел и прилетело. Раз! Два! Сбоку, в скулу. С ноги. Мотнуло как неваляшку, усидеть получилось, но картинка отъезжать стала. Поезд отправляется, перрон уплывает. Интересно, кто? Может, Анька? Не, она в кедах, а там ботинки были, зрение зацепить успело. Да и пофиг – кто. Интереснее - за что? Вроде как втащили Феде при общем собрании. Буча кипела, он сидит,  вокруг все собрались, Анька кричала и тут – на! Из толпы. Федя уже не сомневался, что получил за Аньку. Что она кричала? «Твоё какое дело?!», «Твоё какое дело?!».
Внезапно всё сложилось. Сидели на улице, а Анька ушла в дом, с этим новым пареньком. Семинарист он что ли? Феде вроде и пофиг было, но Тамара подначивать стала, мол, Анька это тебе назло и в таком духе. Федя и сорвался. Вломился в комнату. Анька белая, красивая на кровати лежит. Семинарист в комок сжался. Непонятно, то ли после удара, то ли в предвкушении… В общем, тут все завертелось,. Федю выволакивать стали. Стулья на пол, грохот, звон, двери хлопают. Усадили на крыльцо…
Короче, опять всем вечер обгадил. Федя тихонько застонал. Не от мути и звона в башке. Больше всего мучил этот Анькин крик – «Твоё какое дело?!». Никакое. Просто так унизил хороших людей, друзей своих. Впервые осознание собственной неправоты так сильно аукнулось Феде. Его бледное лицо вспыхнуло от стыда. Жжение охватило щеки и куснуло уши. Федя вскрикнул.
Лежа в ожоговом центре, он рассеяно слушал диагноз врача, сообщавшего о процентах пораженной ткани. Чувство стыда так и не прошло. Оно грозило остаться с Федей навсегда, потому что для восстановления обожженных участков кожу необходимо брать с ягодиц.

3. Замок

 
Митька сидел высоко, у самой макушки липы. Семь древесных стволов росли из одного корня, громадная крона могла вместить всю деревенскую ребятню, включая подростков и недорослей. В вершине ветки удобно переплетались, так что можно было перекинуть через них доски, оторванные от перегородок заброшенной фермы, и устроить лежанку или лавку. Митьке не нравились старые доски с запахом коровника, он предпочитал найти удобную развилку, закинуть на нее ноги, опереться спиной о ствол и сидеть, как в кресле. К тому же, если развалиться на досках, то ничего не видно, только листва и мозаика неба сквозь нее. А так, сидишь и смотришь между веток, словно в окно, вся деревня видна и даже спуск к речке, и кусочек самой речки на излучине - коричневая долька тонким полумесяцем лежит между полем и лесом.
День был жаркий безветренный, с громким полевым стрекотом и резким запахом тмина, воздух – прозрачный кисель, жизнь обездвижена зноем. В такие дни Митька ощущал тревогу. Хотелось бежать и кричать, но было страшно, что никто не услышит, что крик увязнет, будто под водой, замкнется в себя. Бежать тоже бесполезно – пространство слишком большое и плотное, чтобы заметить движение восьмилетнего мальчика. Да и просто жарко. Поэтому Митька решил переждать пекло на липе. Гулять все равно никто не выйдет, родители боятся солнечных ударов, к тому же время обеденное, все по домам.
Сквозь свое окно Митька увидел, как по склону на краю деревни спускается Юлька с двумя эмалированными ведрами. Она ходила на колодец, три раза в день, перед завтраком, обедом и ужином. Митька таскал по одному ведру, и то весь изгибался. А Юлька ничего – идет, даже воду не расплескивает, спина прямая, рыжая голова высоко поднята, плечи опущены, кожа на локтевых сгибах натянута, белая-белая, с тонкими синими жилками. Тяжело все-таки, хоть Юлька и старше, на следующий год уже поступает. Но у нее бабка – блокадница. По инерции приучает внучку к тяжелой жизни. Иногда, если подворачивался случай, Митька подбегал к Юльке, просил отдать ему ведро. Юлька смеялась, отдавала. Митька пыхтел, тащил ведро, стараясь идти рядом, но никак не поспевал, и тропинка для двоих узковата, и шагала Юлька быстрее.
Если с водой у него не задавалось, то во всем остальном Митька старался соответствовать. Жили они в соседних домах, что позволяло ему постоянно крутиться возле Юльки. Когда она читала заданное на лето или делала какую-нибудь несложную работу по дому, Митька выполнял мелкие поручения: бегал в огород, нарвать укропа, впускал или выпускал царапавшую дверь кошку, выносил ботву на компост и т.п. Иногда Юлька сама врубала училку и заставляла Митьку читать вслух детские, потрепанные книжки, ставила ему оценки. За четверку или пятерку Митьке полагалось дополнительное поощрение в виде яблока. Яблок этих Митька мог и сам нарвать сколько угодно, в том числе в ее саду, но полученное как награда, оно приобретало особое значение. Чувство благодарности переполняло его, хотелось броситься и обнять Юльку. Но тут он натыкался на ее взгляд. Смотрела она не как обычно, а с каким-то особенным прищуром, вроде бы насмешливым, как будто она знала про Митьку то, чего никто не знает. Он очень смущался под этим взглядом, ему хотелось сбежать, но какая-то сила, превосходящая смущение, удерживала его рядом с Юлькой.
Митька подумал было спуститься с липы, подстеречь Юльку на подъеме, снова донести ведро и, может, остаться на обед. Вообще, строгая бабка не жаловала никаких гостей, да и Митька ее недолюбливал, из-за нее пришлось снять классную тарзанку, подвешенную на большом клене, напротив их дома, бабка жаловалась, что тарзанка напоминает ей виселицу, виденную много лет назад в Ленинграде. Однако, сегодня бабка его не прогнала бы.
Ствол липы, вдруг, закачался. Митька покрепче ухватился за ветку и посмотрел вниз – серая кепка, клетчатая рубашка с коротким рукавом. К нему лез Димон. От его энергичных рывков тонкая вершина сильно шаталась. Димон – самый старший парень в деревне, ему уже восемнадцать. В прошлом году он не приезжал, говорят, сидел в колонии. Митька боялся об этом спрашивать, но был уверен, что это правда.
- Здорово!  - Димон больно сжал его маленькую ладонь, затем перегнулся к соседнему стволу и запустил руку в небольшое дупло, вынул пачку сигарет Rally, без фильтра, плюхнулся на доски, постеленные чуть ниже Митькиного «кресла».
Митька знал про эту заначку, да и все, наверное, знали, но взять без разрешения не решались, как сам Димон не решался носить сигареты с собой. Дома батя обязательно найдет и отнимет, не из воспитательных целей, а потому что самому курить нечего. Димон подкурил сигарету и протянул Митьке, себе достал новую.
Так сложилось, что Митька по большей части крутился со старшими. Почему-то они его выделяли из остальных «мелких» и не прогоняли. Наверное, из-за лодки. Дело в том, что у Митькиного деда, единственного в деревне была лодка. И не было такого человека, который не хотел бы прокатиться на ней по речке. Случалось это раза два в год, не чаще. В остальное время дед говорил, что лодка ему нужна только осенью, а просто для катания вынимать ее из сарая, да тащить на реку – многовато хлопот. Тем не менее, все - и старшие, и младшие, постоянно подступались к Митьке, мол, уболтай деда. Когда это получалось, катание происходило в три-четыре захода, потому что на берегу собиралась вся ребетня. Кроме Димона. Ему, казалось, действительно не интересны детские затеи. Поэтому Митьке Димон особенно нравился. Получалось, Димон дружил с ним просто так.
- Уехал? – спросил Димон.
Митька кивнул. Димон выпустил струю дыма одновременно изо рта и из носа:
- А ключи оставил?
- Во! – Митька вынул из кармана связку ключей на бело-голубой тесемке. Дед уехал в город, оставив Митьку «на хозяйстве», обещал вернуться на шестичасовом, к ужину.
У Димона огонек сигареты подполз вплотную к пальцам, Митька едва докурил до половины, и то не в затяг. В себя он курил один раз в жизни, сигареты «Радуга». С первой же затяжки голова закружилось, а потом еще вырвало, так что он предпочитал не рисковать и пыхал для вида. Димон щелкнул вниз мизерный окурок.
- Пошли тогда, - Димон оглядел Митьку. – Нифеля сплюнь. Запалишься.
Митька рукой стер с губ табачные крошки. Он не знал, зачем Димону понадобилось проникнуть в дедов лодочный сарай. Димон всегда так – просто говорил «пошли». Куда? Зачем? Расспрашивать бесполезно. Однако целью таких прогулок всегда было что-то интересное. Иногда Митька помогал ему подрезать маковые головки, из молока Димон варил потом какую-то дрянь, или они вытягивали белую синтетическую веревку из больших мотков сена на колхозном поле, чтобы сплести «волосянку» на кнут, или разбивали большие тракторные аккумуляторы, свинцовые пластины шли на переплавку, в кармане у Димона и сейчас лежал большой матово-серебристый кастет, а иногда просто забирались в недостроенный дом и слушали там «Сектор Газа» или «Луку Мудищева» на маленьком кассетном магнитофоне.  Так что Митька шел в предвкушении какого-нибудь приключения, ну или просто пары приятных часов в компании крутого, всезнающего товарища. Митька очень хотел быть на него похожим, быть таким же смелым и угрюмым. Только в колонию не хотелось… Хотя, если быть таким как Димон, то можно и в колонию. Наверняка, он и там был главным.
Подойдя к сараю, они столкнулись с Юлькой. То есть не столкнулись. Юлька, как будто ждала их. Димон улыбнулся, что случалось с ним не часто. Юлька тоже улыбалась, но смотрела только на Димона, Митька как будто и не стоял тут же, рядом.
- Давай, - Димон протянул руку.
Митька отдал ему связку ключей. И мгновенно, с досадой ощутил, что больше он здесь не нужен. Димон быстро справился с замком, открыл дверь. Юлька вошла в темный проем, так и не бросив на Митьку даже мимолетного взгляда.
- Погуляй пока, - сказал Димон, закрывая за собой дверь.
Дощатый сарай был старый, но сколоченный на славу, ни одной щели в стенах не было. Однако Митька знал, что на задней стенке есть одна доска с выдавленным сучком. Тихонько он прокрался на зады и припал к небольшому овальному отверстию. Внутри была темень, но в широком пыльном солнечном луче, пробивавшемся сквозь окно над дверью, он отчетливо разглядел голое Юлькино бедро, почти прижатое к плечу. Больше ничего не было видно. Зато хорошо слышно. Митька точно знал, что происходит внутри: его Юльку делают чужой Юлькой, навсегда.
Димон вышел из сарая. Ворот рубахи широко распахнут, белые ключицы и красное, как у идола, лицо. Дышал он все еще неровно, а пьяный взгляд блуждал без всякой цели. Все же он заметил притихшего у стены Митьку, сунул руку в карман:
- На вот!  - выдохнул Димон, взял его за запястье и с маху вложил в ладонь связку ключей.
- Рот на замке держи, - предупредил Димон и зашагал в сторону колодца.
Митька несколько секунд смотрел на ключ от сарая, затем сунул его в рот, крепко закусил и дважды провернул, чувствуя как зубы выворачиваются из корней и сцепляются по-новому, заходя один за другой, чтобы навсегда сохранить тайну.   

Страницы дневника: СныТЬ

Приснилось, что на ринге стоят два негра боксера (средне-тяжелый вес) и, обнявшись, плачут. Проснулся. Оказалось, что рядом стонет младенец. Вспомнил - никакого младенца-то у меня нет. Проснулся снова. И вовсе это не плач, а сигнал об авиа налете! У меня ж окна газетой не заклеены! Только вот какой авиа налет и какие окна, если я в турпоходе и в палатке сплю? Проснулся. Палатка не та. И сигнал не тот. Полковая труба, конную атаку играет. Я с лежанки так и подскочил, денщику кричу:
- Трифон! - кричу. - Коня! Шпагу!

Он в палатку входит. Рожа у него квадратная и синяя, а прямо поперек надпись: 404 not found. Проснулся. "Слава богу!" - думаю. - "Шпагой-то я не очень владею. Только такой, которую в канапе втыкают, и то всякий раз порезаться боюсь". Еще думаю, пора мне мелодию на будильнике поменять, не ровен час, прискачу в офис верхом на бегемоте, сером в яблоках. 

Ланзадоров воскресает или история одного м.

Вася Ланзадоров сидел на кушетке со спущенными штанами. Шею и затылок покалывал прибитый к стенке ковер, плечи неприятно тянуло. Перед глазами черное окно, с липнущими к стеклу снежинками. Настроение у него было мрачное, вот уже несколько лет, и это несмотря на то, что прямо сейчас Люда разложила у него на бедрах большие и теплые, как кулебяки, сиськи и активно трудилась, волнообразно выгибая шею и сопя носом. Как ни странно, но Вася в принципе не любил этих актов и, что называется, шел на поводу у капризов своей бабы. Чудилось ему в оральных утехах что-то педерастическое. Куда бы лучше сгрести Людку в охапку, завалить на кушетку и трясти до умопомрачения, до забвения и затмения всей этой дурацкой недожизни, которую он вынужден проживать! Пить, по примеру своих коллег по литейному, Вася не умел и в запои уходил «на бабах». Так и это теперь подрезали! А много ли ему нужно было от жизни? Да, вообще херня! Вася – по жизни трудяга. С самой юности так сложилось. В армейку уходил с припиской к Севастопольскому флоту, уже и команду собрали, на этап повели. До автобуса всего ничего осталось, тут подбегает офицерик, быстро их колонну оглядывает и Васю из строя выдергивает. Поехал Ланзадоров вместо флота служить в «королевских». Сначала расстроился, ну а как же? Вместо героического Черноморского флота – стройбат, вместо сияющих и грозных линкоров – лесопилка в Вологодской области. Однако, долго не тужил. Понял, что на своем месте оказался. Восемь месяцев только отслужил, его уже начальником производства на секторе поставили. И вот интересно, казалось бы, дело-то не хитрое, каждый, у кого здоровье есть, справится. Пилорама – не ядерный синтез. Хрен в стакан! Чего только он не насмотрелся! Кому ногу отсечет, кому глаза опилками выест. А чечен один (много их в части служило), любитель гашика дунуть, пошел под этим делом на разгрузку и, видать, чересчур в себя погрузился. Бревна с лесовоза покатились и его как мармеладку по земле размазали. Работать уметь надо! И Вася умел. И был счастлив, что умеет.

На дембеле все тоже поначалу неплохо складывалось. Вернувшись в родной Серпухов, Вася погулял как полагается и пошел на литейный завод устраиваться, как говорится, по специальности. Завод, вроде ничего так, 90-е пережил. Его сразу какие-то москвичи купили, хотели возрождать производство. Без госзаказов-то цеха стояли. Вот, москвичи и хотели перевести Серпуховский литейный на рыночные рельсы. Так что Васю взяли без разговоров, как перспективного литейщика. И правда, дело вроде двигалось. Ланзадоров опять быстро вырос. На этот раз до мастера литейного цеха. И опять был счастлив. Опрокидывать чан с расплавленным чугуном казалось ему, если и не лучшей судьбой, то по крайней мере очень хорошей. В бурлящем сплаве Васе чудилось его личное солнце, центр вращения, все золото жизни. Поэтому в цех он шел, как те персонажи советских фильмов – красивые, белозубые, сильные вальщики, трактористы, монтажники. Шел с улыбкой, в предвкушении трудового дня, а выходил удовлетворенный, усталый, но все еще полный сил. По выходным, а иногда и на буднях, зажимал девок, валил на скрипучие кровати, перегибал через поручни беседок в городском парке, сажал на подоконники в подъездах, задирал им ноги к потолку и… никаких этих сопливых… Вася уставился в Людину макушку. Пробор белый и уже широкий, волосы сто раз перекрашены, не поймешь какого цвета. Вася вздохнул. Люда, видимо, истолковала это как близящейся катарсис и начала наращивать скорость и глубину захвата. Но какой там! Вася уже давно трахался только со злости.

Началось это, когда в москвичах угас меценатский энтузиазм. Завод снова бросили. И подбирать, кажется, уже не собирались. Цеха опять закрывались, печи гасли. Вскоре Ланзадорова вызвал директор. Вопрос стоял очень просто: либо под сокращение, либо снова простым литейщиком. Вася, конечно, пошел литейщиком. Тщеславным он никогда не был, но и пренебрежения своим трудом не терпел. Дело было не в должностях. Просто он резко ощутил, что солнце его гаснет. Над ним заходила темная непроглядная туча, разогнать которую Ланзадоров был не в силах.

Вася не уставал дивиться, как быстро истлевают вещи, гораздо быстрее чем люди. Живая махина завода загибалась прямо на глазах. Скоро от всего производства осталось только два литейных цеха. И те за внешний вид заводские шутники прозвали Хиросима и Нагасаки. Вася трудился в Нагасаки, потому что там дела были совсем плохи. Видать, начальство прикинуло, что без Ланзадорова цех сам собой загнется. Бригада раздолбайская, оборудование аварийное, кто-то должен был за этим приглядывать. А самому начальству не досуг. После того как слились спонсоры, директор завода и бухгалтер заботились только о том, как бы сдать в аренду заводские площади. На собрании обещали, что аренду дадут только под профильное производство, мол, тогда и работягам что-то обломится, по крайней мере, сокращений больше не будет, а может и наоборот – новые рабочие места появятся. Но это все только на словах и осталось. Снимали в основном под складские помещения, какие уж там рабочие места? Вот директор с главбухом целыми днями ходили по территории с планами и бумажками, шептались о чем-то и пометки делали. И вроде нормальные мужики, раньше на заводе их уважали, а теперь, завидя эту парочку, говорили:

- Идут два друга – говно и творог.

И отворачивались. Хотя и сами-то работяги ничем не лучше. Ползавода на металлолом растащили. Вася этих металлистов ненавидел. С половиной бывших друзей здороваться перестал. И поделать ничего не мог. И с каждым днем все хуже становилось. Гнил завод и сверху, и снизу. Да, чего говорить! Вон, Людка – в отделе снабжения работает, а до сих пор в общаге. Сразу ясно какие дела на заводе, если люди на самых хлебных должностях и то мыкаются. Люда. Хорошая она баба. Дура, конечно, но как-то Вася прикипел к ней. Возраст может? Сорок лет, вроде и не много, а прыти той уже нет. Да и как ни крути, на Люду жаловаться грех. Она ведь от всей души. Помочь старается. Трепалась бы только поменьше. А лучше – по делу бы. Ведь, у нее когда рот не занят, она как диктор в телевизоре. И несет такую же чушь. «Тебе, - говорит. – Василий, горизонты расширять нужно. Настраивайся на позитивное мышление. Страна сейчас на подъеме. И ты подняться сможешь. Бизнес план составим. Свой стартап, понимаешь? Государство сейчас малому бизнесу помогает. Кредит возьмем… Главное, с начальством диалог наладить». Вася вроде и соглашался, только все эти слова какими-то чужими казались. Каким-то эхом на дне ущелья звучали – не внятные, размытые и как будто чертями нашептанные. Правда за ними была. Понимал Вася – под сидячую жопу портвейн не течет. Да, разве он когда сидел?! Всю жизнь вкалывал и еще лет двадцать мог бы. Ему, ведь, только дай! Как говорится, к станку поставь. Он любой китайской фабрике фору даст по выполнению плана. Только где это место, куда ему встать? Нету. Фронт закрыт, все ушли в райком. «Диалог наладь»! Вася при воспоминании об этой фразе аж зубами скрипнул, встать дернулся, забывшись. Люда поперхнулась слегка. Диалог как раз у него был. Сегодня. Начальник вызвал. И опять все очень просто. «Нерентабельное у нас производство, - говорит. – Полтора месяца на исполнение текущего заказа, потом закрываем цех на неопределенный срок. Бригаду в отпуск за свой счет». Вася и говорить ничего не стал, вышел из кабинета, дверь за собой не закрыл. Со смены прямо к Люде. Нужна была отдушина, а она опять за свое – горизонты расширять.

Вася разрядился со сдавленным урчанием. Люда сразу ушла умываться. Ланзадоров отвернулся к стенке. Когда Люда вернулась, притворился спящим. И так лежал с закрытыми глазами, пока она, наконец, не привалилась к нему своим большим и теплым телом и не засопела. Потом открыл глаза и смотрел в темное окно. Все казалось предельно ясным, завеса, которую Вася привык считать своей жизнью, упала. Полотно истлело и рассыпалось, осталась только одна неказистая рама, с тьмой и снегом внутри. Вот так, не думая и не ворочаясь, он пролежал почти до утра и впервые в жизни проспал на работу.

В цех Вася решил не возвращаться. На фига ему нужен этот последний месяц? Ну, полтора! Только душу травить. Поэтому с проходной он свернул направо, туда где все еще располагался отдел кадров. «Напишу заявление и скачи оно конём! – думал он. – Заказ и без меня доведут! А я… подамся на Урал что ли? Все равно, туда где производство есть». Вдруг его окликнули:

- Ланзадоров! Василий! – кричала с проходной бабка Матвевна, зябко запахивая полы синего халата. – Тебя ж в цеху ждут! Час уже! А ты куда?

- Кто ждет? – крикнул в ответ Вася.

- А я знаю?! Наш с еще каким-то! – Матвевна махнула рукой и скрылась в своей будке.

Вася мысленно плюнул. Что еще надо? Первый раз в жизни увольняется, и того спокойно сделать не дадут.

Васю и правда ждали. Перед входом в литейный цех топтался директор завода и с ним еще мужик. Вася бегло оглядел его: высокий, сухощавый, небольшие очечки, не молодой и не старый, черное пальто, папка подмышкой.

- А вот и он! Трудовая дисциплина у нас вообще-то на уровне, - директор говорил несколько суетливо, как будто заискивая. – Так что вот, познакомьтесь. Это Василий Ланзадоров, наш лучший литейщик.

- Козин, - мужик протянул Василию руку и добавил. – Аркадий.

- Да, такого мастера как наш Василий по стране поискать нужно! – говорил директор. – Вы ему сразу, как говорится, задачу обрисуйте. 

- Может, войдем? – Козин кивнул на дверь цехового помещения.

- Давайте, сюда, - директор открыл дверь подсобки, которую давно превратили в курилку и пропустил Козина вперед.

Когда он вошел сам, то, наверняка, разочаровался в собственном выборе переговорной. Вчера там явно пили и не трудились выходить на снег за малой нуждой. Козин брезгливо озирался, директор нервно переминался с ноги на ногу. А Васе было тупо все равно.

- Вы не смотрите, что у нас так… На качестве продукции это ни как не отразится, правда, Василий? – директор подтолкнул Васю в бок.

- Какой еще продукции? – Вася пер как локомотив в бездну определенности.

- Так вот, господин Козин к нам не с пустыми руками…

- Да-да, - Козин открыл свою папку, вынул чертежи и протянул Васе. – Думаю наладить производство вот таких агрегатов.

- ЧТ-1? – прочитал Вася заглавие.

- Чугунная топка, - пояснил Козин. – Конечно, идея не новая, производство есть. Думаю, это даже хорошо. Но я кое-что изменил в конструкции. Вот видите, здесь…

Козин тыкал пальцем в чертеж и объяснял. Вася его не слушал, он уже все увидел и все понял по схеме. К тому же, Козин говорил хоть и уверенно, но как-то дергано. Видно было, что в деле он новичок. Главное для Васи было не это. Главное он слышал голос энтузиаста, увлеченного собственной идеей. И сам он заражался этим энтузиазмом. Загоралось новое солнце. Мысленно Ланзадоров уже видел как расплавленный металл разливается по нужным формам, прикинул оптимальный сплав и ясно представил, какой будет эта ЧТ-1 в сборе. Видел ребристые стенки из толстого чугуна, плотно подогнанные друг к другу, видел как такая топка будет работать дальше, сколько потребуется времени на прогрев стенок и как долго можно будет в ней поддерживать температуру. За пять минут переговоров Вася задышал и воскрес. Перед ним стояла задача и он хотел ее решить. От наплыва чувств Вася даже не заметил, что Козин прощается. Только ощутил его рукопожатие.

- Василий! Вася! – донесся до него голос директора.  – Что, погодим пока цех-то закрывать, а? Я пойду, провожу товарища, а ты ко мне поднимайся, дождись, потрещим по-свойски.

- Да… Я только… сейчас, - наплыв новых переживаний толкнул Васю вперед, он выскочил из курилки раньше директора.

Почти бегом примчался к административному зданию, влетел на второй этаж, пихнул дверь отдела снабжения. В рассохшемся кабинетике сидели Люда и Тамара – бухгалтерша.

- Тома, выйди! – сказал Вася.

- Чего это? – удивилась Тамара, за щекой у нее выпирала сушка, в руке чашка чая.

Вася не ответил.

- Ну ладно, - внимательно посмотрев на Ланзадорова, Тамара сочла за благо не перечить, треснула сушку и шмыгнула в коридор.

- Вась, ты чего белены объелся? – Люда удивленно лупала на него глазами.

Вася покрепче прижал дверь, резко щелкнул шпингалетом и шагнул к Люде.

- Может, случилось что? – Люда встала ему на встречу.

Вася, как рысь бросился на оторопевшую бабу, завалил на стол, задрал юбку, одним мощным рывком сорвал сатиновые трусищи. Он кипел, как тот самый чан в литейном цеху, и жар его сшибал и валил любое препятствие с такой бесповоротной мощью, что Люда отдалась ему, как стихии. А Тамара боязливо крестилась, припадая ухом к двери.  

Близнецы

Боря тупо смотрел на пожарище. Черная яма с обгоревшими ошметками бревен и обугленными осколками кирпича, кое-где еще спаянного серыми прожилками раствора. Вот

такая могила его брата-близнеца. Другой и не будет, да и не надо, хоронить-то нечего.

- Газовый баллон рвануло, - пояснил мужичок, прибредший с соседнего участка.

Боря ничего не сказал в ответ.

- Говорил я ему – не дури, вызови специалистов. С газом шутки плохие, - продолжал мужичок. – Особенно в бане. А он – ни в какую. Упрямый. Сам-сам! Вот тебе и… А вы с Глебом близнецы значит? Так-то и не шибко похожи.

- Вам паспорт показать? – Борю начала раздражать навязчивая разговорчивость мужичка.

- Что я, участковый что ли? – нахмурился тот. – На кой мне паспорт? Просто говорю…

Боре стало немного стыдно, ни с того ни с сего окрысился на человека. Тем более, он был совершенно прав. Они с Глебом родились однояйцовыми – не отличишь, как две монеты одного достоинства. Но со временем во внешности у них стали появляться разительные отличия. И дело тут не в причудливой игре матушки-природы, просто Глебу часто и сильно били морду. Не потому что он был каким-то зачуханным и не умел постоять за себя, скорее наоборот. Глеб всегда лез на рожон, как угорелый. Ни кому не спускал косого взгляда, тем более, нелицеприятного слова. Только вот, сил одолеть обидчика или обидчиков хватало не всегда. К тому же, Глеб и сам нередко выступал в роли обидчика, за что, бывало, нес суровую кару. Случались и чисто бытовые травмы – стройки, подвалы, канализационные шахты и катание «зацепом» на всех видах общественного транспорта были для Глеба единственным развлечением.  

- Хороший он мужик был, брат твой, - миролюбиво сказал мужичок. – На земле крепко стоял. Хозяйство вел. Только вот с баней этой перемудрил…

Боря снова с интересом посмотрел на него. Что это шутка что ли? Или форма вежливости – о покойниках или хорошо или никак?

Первый раз Глеб пропал из дому лет в девятнадцать. Ненадолго, дня на три. Родители бегали по ментам и моргам, места себе не находили. Борю оставляли дежурить на телефоне. И вот он зазвонил. Глеб отыскался в окружной больнице, доставили его туда на скорой, почти при смерти, без документов. Собачники ходили выгуливать своих животных на пустырь и там обнаружили парня с пробитой башкой. Два дня Глеб лежал без сознания, потом очнулся, назвал врачу номер телефона…

Травма была очень серьезная, как потом рассказал Глеб, бейсбольной битой отоварили. От удара у него разошлись черепные пластины, а обратно срослись как-то неправильно, отчего черты лица съехали и растянулись. С тех пор, Глеба и Борю уже ни кто не путал. Эта разница во внешности напрямую отражала и разницу в характерах двух братьев. Боря – тихий и интеллигентный юноша, в жизни ни разу не подрался. Да и зачем ему, при таком-то брате? У Глеба же, после этого случая окончательно пополз шифер. Чуть оклемавшись, он стал снова пропадать из дома. Приходил только ночевать. Утром мазал йодом сбитые костяшки, перематывал руки бинтом и уходил. Дома даже не ел никогда, а выпивать стал крепко и часто. Удержать Глеба не могли ни какие уговоры, слезы или угрозы, к тому же, он очень скоро окончательно съехал из родительского дома. Чем и как он жил оставалось неизвестным. Все же изредка Глеб появлялся. При каждом новом появлении он все больше обрастал бичевской коростой, тяжелее и неохотнее ворочал языком, сообщая какие-то незначительные новости, а на вопросы о самом себе только махал рукой. Любые попытки участия в своей судьбе Глеб резко отсекал. Лишь однажды он попросил Борю о помощи. К тому времени Боря тоже съехал от родителей, женился, растил дочь. Пластался на какой-то офисной работенке, толком и сам не понимая, что именно делает. Девочке исполнилось три. Единственную комнату съемной однушки перегородили легкой стенкой, устроив там детскую. Глеб появился неожиданно. Встретил Борю вечером у подъезда, когда он возвращался с работы, попросился переночевать. Боря согласился, даже обрадовался. Жена поворчала, но все-таки постелила непутевому родственничку на полу в «детской». Правда пустила туда не раньше, чем Глеб прошел санитарную обработку в ванной. Ко всеобщему удивлению (и удовольствию Бори) девочка совсем не боялась странного, неказистого «дядю», с бугристым черепом и перекошенным опитым лицом, даже протягивала ему игрушки и норовила влезть на колени.

Брат пробыл у Бори почти неделю. Вставал рано, уходил куда-то, возвращался днем, не пил, даже курить выходил редко. Боре удалось кое-что вытянуть из Глеба о его житье-бытье. Оказалось Глеб в последние два года гастролировал с панк-группой «Обмолот зяби», в которой был фронтмэном. Боря знал, о его участии в этом коллективе, но серьезно никогда не относился, слишком уж сильно они косили под «Сектор газа», а подражателям давно утратившей популярность группы, вряд ли светил большой успех. И все же, какие-то гастроли организовать получилось. Даже деньги, по словам Глеба, бывали не плохие. Однако в последнем туре случилась неприятность. По выражению Глеба «подкачала ритм-секция». Группа буйно отмечала очередной концерт и по результатам вечеринки, ударник группы был арестован за изнасилование, менты, вломившиеся в гостиничный номер, учинили обыск и нашли у басиста в кофре шар героина. Чтобы как-то закрыть вопрос пришлось не только отдать всю выручку, но и спешно продать концертное оборудование. И то денег хватило только на то, чтобы Глеб, гитарист и продюсер, он же - водитель группы, не пошли соучастниками. Так что «Обмолот зяби» распался окончательно и бесповоротно. Боря хоть и выразил сочувствие, но в душе порадовался такому исходу. Подумал, может, Глеб после этого краха как-то одумается, приехал же, гостит и ведет себя прилично. Но жизнь оказалась жестче. На шестой день пребывания у брата, Глеб решил прогуляться вечерком. Пока он отсутствовал, Борина жена  проявила вольность - взяла одежду Глеба в стирку. Девушка она была домовитая, сам факт присутствия в доме затасканных джинсов приводил ее в состояние невроза. Она и без того заставляла Глеба носить Борины вещи, а собственное шмотье уложить в пакет и не доставать на свет божий. Однако натура взяла свое и девушка, кривясь от отвращения, распутала пакет и вытянула из него грязные портки. Аккуратно вывернув карманы, она наткнулась на ветхую, сложенную вчетверо бумажку – больничный бланк клинического анализа крови. Оказалось Глеб болен гепатитом. Жена закатила истерику. Боря пытался ее успокоить, но и сам пришел в бешенство. Он мог все понять, знал скрытную натуру брата, его непутевость и опасные пристрастия, но как Глеб, зная о своем диагнозе, мог спокойно дрыхнуть в одной комнате с его дочерью, трогать ее игрушки, качать на коленке и делать «козу» - это было выше его понимания.

Первый и, как оказалось, последний раз в жизни Боря орал на брата. Все что он привык прощать Глебу, с чем мирился и даже уважал, как жизненный выбор, моментально поменяло окрас. Боря выпаливал тираду за тирадой, распаляясь все больше и больше, а Глеб молчал. Особенно виноватым он не выглядел, но и в ответ не скандалил. Молча собрался и ушел. Больше Боря его не видел.

Потом уже спустя время, одумался и понял, что наговорил Глебу много лишних, несправедливых слов. Брата оно все-таки любил и знал, что у Глеба ближе него никого нет. Да и отчасти, Боря завидовал Глебу. Его вольной жизни, а главное той решительности в характере, которой он был лишен. Именно ее Боре не хватало, чтобы продвинуться по службе или бросить все и начать свое дело. Он откровенно боялся потерять то малое, что у него было, и этот страх не позволял ему расти. А Глеб… Словом, потомившись и поборовшись с собой на тему «но всё-таки я же был прав», Боря окончательно решил отыскать брата и помириться. Уже собрался звонить ментам, чтобы объявить о пропаже, но менты сами позвонили.

Все случилось в плацкартном вагоне. Глеб ехал неизвестно куда и неизвестно откуда, билета у него не было, просто договорился с проводницей, чтобы пустили за пару мятых стольников. В вагоне он познакомился с каким-то колдырём, ну и по традиции стали обмывать знакомство. Как написали в протоколе «между собутыльниками начался конфликт». Глеб сцепился с колдырём и в ходе неуклюжей, пьяной возни изловчился ткнуть оппонента ножом. Целился, видимо, в живот, но толи рука подвела, то ли колдырь отвел удар, в общем, попал чуть ниже и проткнул тому мошонку. Увидев нож и корчащегося на лежанке человека, проводница побежала за дежурным нарядом полиции. Но полицейские прискакали слишком поздно. Колдырь лежал на своем месте, почти без чувств. Как выяснилось, по большей части от водки, чем от раны, а Глеба в купе не было. Пока колдыря приводили в чувство и с омерзением осматривали рану, полицейские обыскали поезд. Ни следа Глеба. Колдырь тем временем очнулся и сообщил, что его новый друг вылез в окно, должно быть, испугавшись неминуемого ареста. Форточка в купе, действительно, была опущена. Но мог ли в нее пролезть человек? Выходило, что мог.  Единственное, что осталось от Глеба – куртка, с паспортом во внутреннем кармане. Что стало с владельцем куртки и паспорта так и осталось неизвестным. В то, что Глеб мог удержаться снаружи движущегося поезда и соскочить на ближайшей станции, не верил никто. Скорее всего, шмякнулся на насыпь и разбился о крупный железнодорожный щебень. Впрочем, менты не верили и в то, что Глеб сам вылез в окно. Пытали колдыря, требуя сознаться в том, что это он выпихнул попутчика в окошко, но тот не кололся. Когда об этом сообщили Боре, он лишь пожал плечами. Он-то знал, что подобная выходка как раз в стиле его брата. К тому же, тела так и не нашли. Колдыря отпустили за «отсутствием состава преступления», но штраф на пятьсот рулей за дебош выписали. Боря договорился с ментами, чтобы те организовали поисковый отряд, прочесали отрезок пути и окрестности, где мог лежать Глеб. Только все безрезультатно. Глеб пропал навсегда. Боря попытался было собрать группу поиска, но его отговорили. Бесполезно, мол. Так что теперь у него на душе было неспокойно. Чувство вины, подтачивало, глиняные ноги колосса уверенности в собственной правоте. Началось это со звонка нотариуса, озвучившего «волю усопшего». Боря все думал – какой дом, какой участок? Уверен был, что какая-то ошибка. Что мог завещать ему пропавший без вести Глеб?

И вот, какой-то совершенно незнакомый человек говорит Боре, что его брат – непутевый алкан, «перекати-поле», почти бомж, был крепким хозяйственником? В уме даже мелькнула мысль – а может и правда ошибка? И вовсе не Глеб погиб от злосчастного взрыва? Боре не только не верилось, что его брат мог вести хозяйство и сидеть на земле, он вообще не понимал, откуда эта земля взялась? Пускай участок и не очень большой – соток пятнадцать, и находится в глуши Владимирской области, но ведь и он чего-то стоил. А дом? Хоть от него и остался один только горелый остов, однако был он не маленький и точно не фанерный. А баня эта проклятая, с газовым котлом? Все это стоило денег и Боря понимал, что из окна поезда Глеб выпал не миллионером. Поэтому и гуляли в душе эти сомнения. С другой стороны, какие могут быть сомнения, если на него, на Борю написано завещание? Причем составлено очень аккуратно и хранилось в адвокатской конторе, как будто Глеб знал, что может случиться пожар или еще что-нибудь в этом роде.

- Давно вы брата не видели? – спросил мужичок.

- Пять лет.

- Ага, - мужичок как будто что-то соображал.

- А вы давно его знали? В смысле здесь он когда появился?

- Года четыре назад приехал. Строился потихоньку. Так-то мы с ним хорошо ладили, когда я ему помогу, когда он мне. Вот летом этим крышу перекрывали, - мужичок кивнул на торчавшую из-за яблони черную крышу, блестевшую намытым дождями рубероидом. – У нас деревня-то большая, и я всех знаю, помощников найти не сложно. Только мне с Глебом нравилось работать. Молчаливый, всегда прислушается, но все равно потом по-своему сделает. Вы-то это знаете…

Ничего подобного Боря не знал. Даже несмотря на всю свою жесткость и упрямство Глеба считали слабохарактерным, ведомым. По крайней мере, так говорили родители, мол, стоит только кому-то Глеба поманить, он уже и бежит со всех ног, не думая хорошо это для него кончится или плохо. Ведь вся его решительность была крайне однобока и касалась в основном воли к саморазрушению. Казалось, к созиданию он был не способен.

- А чем он занимался? – спросил Боря.

- Чем занимался? – задумался мужичок. – Я и не расспрашивал никогда. Последнее время, на участке, да в лесу… Про себя он не рассказывал особо, а я и не лез в душу. Зачем? Так только раз он обмолвился, что в Якутии год проработал… Ну и про тебя… про вас тоись, вспоминал. Вроде ссора у вас какая-то… Будто виноватый он? Но теперь-то уж какая разница?

Боря кивнул. Разницы, действительно, не было.

- Вы, извиняюсь, сегодня назад-то поедете?

- Да. Мне еще в город заехать нужно, бумаги какие-то подписать у нотариуса.

- Сегодня уж не успеете. А переночевать у меня можно. Мы все-таки с Глебом не чужие были.

- Спасибо, конечно, только…

- Никаких только! – махнул руками мужичок. – Идем, чайку поставим. Может, Глеба помянем. Мы с ним, бывало, до утра засиживались…

- Пил он? – спросил Боря.

- Бывало. Но не шибко, на утро болел очень. Прямо желтый ходил – жуть! Так что не увлекался. Ну, идем? Стоять-то тут тоже радости мало.

Боря пошел за мужичком, но остановился под яблоней, росшей между домом и баней. Дерево, видать, было большое и плодовитое. Кругом валялось много обгоревших и растоптанных яблок. Но не они привлекли внимание Бори. У черного ствола лежала тряпица, сгорела она почти полностью, и все-таки узнать можно было: замызганные кружева и характерный покрой не оставляли сомнений – женские трусы.

- А Глеб один жил? – спросил он мужичка.

- Так-то один, - ответил мужичок, проследив на что смотрит Боря. – Вообще баб у него много было. Любил он это дело, ух! Что иным водка, то Глебу это самое… Но ни к кому не привязывался. Всегда разных таскал, и всегда из города, с нашими не связывался. Оно и правильно, у нас ведь по старинке…

- Аааа, - Боря хотел задать вопрос, но не успел.

- Нет-нет, - опередил его мужичок. – В тот вечер он один был. Это так, по рассеянности, должно, кто-то оставил.

Дом у мужичка с виду был самый обычный пятистенок. За сенями большая светлая кухня с печкой, налево комната. Мужичок стянул ватник и повесил на гвоздь у двери. Боря впервые разглядел его хорошенько. Странно, но сняв верхнюю одежду мужичок, как будто из скорлупы вылупился, оказался довольно статным и плотным мужчиной. Боря тоже стянул с себя куртку и повесил на соседний гвоздь.

- Простите, забыл спросить как вас зовут? – опомнился Боря.

- Степаном, - ответил тот, наливая чай.

- Вы можете рассказать мне о брате?

- Садись, - Степан указал на стул. – И выканье это давай бросим.

Боря кивнул.

- Что ж тебе рассказать? Работал, сажал, строил… Ладно у него выходило, хоть и не по-нашему.

- Как это?

- Да, говорю же. Все на свой лад хотел делать. Вот, скажем, грядки у него – никогда не полол. У нас ведь как? Посадил и в две недели раз к верху задом над этим делом проторчал. Это по самому малому счету. А Глеб наоборот: только взойдет, так он вокруг ростков опилок насыплет, травы скошенной накидает. И ничего, растет всё. Только другие этого не понимали. Думали изголяется по чем зря. Как-то у него это называлось… Забыл.

Боря просто не верил ушам. Глеб – садовод?!

- Или вот – баня, - продолжал Степан, уже прихлёбывая чаек. – Мы с ним по этому делу вроде даже конкуренты были. Каждый свою идею отстаивал. Так-то у нас в деревне по этому делу хоть выставку устраивай. Всё есть. Вот, на соседней улице бабка живет. У нее банькая над прудом, по-черному топится. Еще при советской Аравии строенная. И вместо котла колокол. После революции церковь взорвали, а родня той бабки колокол и притырила, да приспособила так хитро. У других наоборот – современные печки, стальные. И тоже, все разные. У кого на дровах, у кого электрические. Я этим делом интересуюсь, потому знаю.

- А у тебя? – Боря спросил из вежливости, слушать про печки не хотелось, хотелось узнать побольше о брате.   

Степан хитро прищурился.

- Сам увидишь. У меня уж и затоплено. Так что попаримся и горе-печаль из тебя выгоним.

- Да, я как-то…, - поморщился Боря. – И тебя обременять не хочется.

- Какой там, - махнул рукой Степан. – Я ведь еще до твоего приезда затопил. Все равно париться собирался. А ты что тут один сидеть будешь? Так что допивай чаек и пойдем уже.

Войдя в узкий и тесный предбанник, Боря сразу ощутил теплый древесный дух. В стене напротив двери было прорезано небольшое окошко, под ним стоял столик, за которым как раз могли разместится двое. Перед столиком была небольшая поленница, рядом с ней дверца топки. Такой системы Боря еще не видел, чтобы топить прямо из предбанника, но он и не был специалистом и даже особенным любителем бани. Степан глянул в парную.

- Посидим чуток, - сказал он. - Сейчас подоспеет.

- Вот ты мне про брата рассказываешь, - вздохнул Боря. – И как будто про другого человека. Я его совсем другим знал. И даже представить не могу…

- Жизнь штука переменчивая, - изрек Степан. – Вишь, какое дело, выходит из одних перемен и состоит. Основа-то у нее одна, а на поверхности все разное, играет, переменяется. А мы только эту поверхность и видим, и с основой путаем.        

Боря сходу не въехал в хитросплетения Степановой мысли, но и разъяснить не попросил.

- Брат твой хорошо это понял, - после паузы продолжил Степан. – Кто меняться не может, тот и не живет считай.

Странно было слышать такие слова от деревенского жителя.

- Только вот, перестарался он, - неторопливо продолжал Степан. – Сам принцип перемены исказил.

- Как это?

- Он хотел все старое забыть, уничтожить. Как говорится, чтоб с чистого листа… А ить так тоже не бывает. Прошлое в землю не закопаешь, все равно повылазит. Ты говоришь другой он был? Непутевый?

Боря кивнул.

- Вот! – Степан поднял указательный палец. – Про непутевость свою забыл, она ему отомстила. Как гадюка под корягой лежала, он и думать о ней забыл, тут она и цап! Разве можно было с газом связываться? Меня б послушал… Эх! Видать, круто пересолил он в прошлом, что так на новизну рвался. Новизна – штука опасная!

- Как же тогда меняться? – спросил Боря.

- Дык, меняться – это что? Старое на новый лад переделывать! Вот сейчас в стране у нас вроде бы возрождение, а шиш чего получится! Потому что корни не там ищут. Все кричат – Россия, Россия! А у людей как ни одной российской вещи в домах не было, так до сих пор и нет. А если есть – так горе одно.

Боря огляделся, взгляд его упал на дверцу топки – огнеупорное стекло играло багряными бликами, а сверху на рамке было выдавлено название – «Магнум».

- У вас-то тоже, я гляжу не все российское?

Степан уставился на Борю.

- Ты про печку что ли? – удивленно-насмешливо спросил он. – Это вот как раз то и есть, про что я говорю! Старое на новый лад. Настоящая русская парная только с такой печью и может быть.

Боря испытывал недоверие к вещам, которые декларировались, как чисто русские, но при этом носили иностранное название. Этим соображением он и поделился со Степаном.

- Эх ты! Магнум – и слово-то русское. Искаженное просто. А на самом деле – могучий означает. И вообще, Борь, запомни, все европейские слова – русские.

- Как это?

- А так, Русь-то от Скандинавии до Средиземного моря была. Все что королевствами называться стало, сначала русскими княжествами было.

Боря был не силен в конспирологических теориях и альтернативной истории. И, честно говоря, считал это чушью. Однако глядя на степенного и крепкого Степана, не мог допустить, что все эти измышления произошли от дури.

- Почему же тогда языки такие разные стали, культуры, сознание? – спросил он.

Степан задумался.

- Знаешь выражение «язык проглотишь»? – спросил он.

- Конечно. Когда вкусно…

- Нет, Борь. Это сейчас так думают. Вот, представь собираются все эти князья, сколько их есть на сход, ну там, вопросы государственные решать. Садятся за стол, пируют и политику определяют. А за столом всегда есть кто-то, кто противиться. А они же все равные, просто так ни на кого не шикнешь. Вот таким несогласным в еду или питье зелье специальное подмешивали. Они выпивали и мозги у них набекрень вставали, речь путалась, буквы, звуки сами собой местами менялись или пропадали. И подмешивали не абы во что, а в самые деликатесы, от чего человек точно не откажется. Вот и получалось, что он может и протестует, а понять никто ничего не может.

- А когда оклемывались?

- В том-то и штука, что от него оклематься нельзя было. У людей нрав крутой был, второго шанса не давали. Так вот они язык проглатывали и восвояси возвращались. А там уж, сам понимаешь – в своем княжестве он правитель, так что остальным приходилось его болтовню разбирать и заучивать. Так вот разные языки и образовались. И культуры, и сознание, как ты говоришь. Какое уж тут сознание, когда мозги набекрень? Вот, за это Европа нас и старается задавить столько веков. Осерчали, понять можно. Кому ж понравиться, что на пиру траванули. Так что, Боря, печка у меня самая русская! Да, пойдем уже, поглядишь сам.

Они быстро разделись и вошли в жаркую парную.

- Ну, что скажешь? – довольно спросил Степан, указывая на светлую каменную тумбу, стоявшую недалеко от двери.

- Честно? – уточнил Боря.

- Ну, я тебя не брехать позвал.

- Что римское напоминает, - сказал Боря поглядев на светлый облицовочный камень с серыми прожилками.

- Тьфу! Что ж тут римского?

- Да, вот – мрамор.

- Ты я вижу совсем в этом деле не разбираешься. Какой же это мрамор? Талькохлорит! Про мыльный камень слышал? Вот это он и есть. А под ним чугунная топка. Специально отлитая и собранная. Температуру хоть сутки держать может. Во всей деревне только у меня русский пар. Ну, может, еще у той бабки, что по-черному топит. Но это дело на любителя.

- Что за русский пар?

- А вот поддай, сам увидишь.

Боря зачерпнул воды из кадки и плеснул немного на каменку. Вода коротко бухнула. Борю до костей пронизала волна жара.

- Видал? – спросил Степан.

Боря только помотал головой.

- Правильно. Пар и не должно быть видно. Только слышно. Хлопок есть, значит пар правильный. Его только ЧТ – чугунная топка и выдает. Ни газовые, ни электрические не могут. Для сауны они, конечно, ничего, а русская баня только так. Ээээ, да ты приляг, Борь. Видать с непривычки тебя, повело. Это не страшно. Тем парилочка и хороша. Из нее всегда новым человеком выходишь, обновленным!

Боря растянулся на теплом полке. Степан еще долго трещал про мелкодисперсный пар, его пользу и прочее. Но Боря не слушал. Он снова думал о брате. О том последнем уроке, который преподнес ему Глеб. Меняться можно и нужно, главное не рубить с плеча и тогда…

Он не успел додумать, Степан окатил его ледяной водой. Дыхание перехватило, Боря широко раскрытыми глазами, смотрел как в щели между досками утекает вода, вместе с чувством вины, страхами и прочей мутью.